Я не мог допустить, чтобы дела эти пошли плохо.
В общем, пришлось похлопотать.
И надо же — только-только мне удалось все более или менее устроить, получаю от Эшбернама телеграмму необыкновенного содержания: умоляет меня срочно вернуться — мол, надо «поговорить».
А следом другую — от Леоноры:
«Да, приезжайте, прошу Вас.
Нужна Ваша помощь».
Получается, когда он посылал телеграмму, жена об этом не знала — он рассказал ей уже после.
Действительно, как я потом выяснил, так и было, только вот сказал Эдвард о телеграмме не Леоноре, а девочке, а та передала жене.
Однако я примчался на их зов слишком поздно — помочь ничем уже было нельзя, да и какая тут помощь?
Вот когда я впервые понял, что это такое — жить в Англии.
Чувство поразительное.
Оно заставило забыть обо всем остальном.
Как сейчас вижу гладкую блестящую спину гончей, что бежит рядом с Эдвардом; с каким достоинством поднимает она лапы, как лоснится ее шкура.
А как тихо кругом!
И это розовощекое лицо!
И прекрасный роскошный старинный дом.
Он всего в двух шагах от Брэншоу-Телеграф, куда я, помню, примчался прямо из Нью-Фореста.
Да, скажу я вам, разительный контраст с Уотербери — пустынным, затерянным высоко в горах, богом забытым местом.
Почему-то мне пришло в голову — помните, я говорил, Тедди Эшбернам телеграфировал мне: «Срочно возвращайтесь — надо поговорить», — в таком месте, с такими людьми не может случиться ничего плохого!
Понимаете, атмосфера не та.
Стоит себе представить: в дверях стоит Леонора — она свежа, прекрасна, улыбается, русые волосы спадают красивыми кольцами. Из-за спины выглядывает свита — дворецкий, привратник, служанка.
Она роняет всего одну фразу:
«Как чудесно, что вы приехали», — точно я не полмира обогнул, спеша по зову двух срочных телеграмм, а заехал на ланч из соседнего городка, что в десяти милях отсюда.
Девочки нигде не видать — наверное, выгуливает собак.
А незадачливый хозяин дома на грани помешательства.
В совершеннейшем исступлении — безысходном, отчаянном, тяжелом, тяжелом настолько, насколько это вообще возможно себе представить.
3
То лето, особенно август 1904-го, было очень жарким. Помню, Флоренс принимала лечебные ванны уже больше месяца.
Что это значит — принимать ванны, проходить курс в одном из лечебных заведений, я плохо представляю.
Сам я никогда не лечился.
Но по моему разумению, пациенты привязываются к месту лечения, у них даже развивается что-то вроде ностальгии по «родным» местам.
Они привыкают к обслуживающему персоналу, их ободряющим улыбкам, уверенным движениям, к их белой одежде.
А мне, признаться, от пребывания в Наухайме всегда становилось — как бы поточнее выразиться? — не по себе, точно я в бане, голый — так всегда бывает на пляже или на людях, на виду у всех.
Друзей у меня не было, своего дома — тоже.
В родном углу ты невольно обрастаешь невидимыми привязанностями: тебя так и тянет поудобнее устроиться в кресле, — кажется, оно само тебя обволакивает; пройтись по знакомым милым улицам, стороной обойти страшные, навевающие тоску закоулки.
Поверьте, без этого чувства дома очень трудно жить.
Уж я-то знаю — наездился по общественным курортам.
А чего стоит привычка постоянно держать лицо?
Видит бог, я не из тех, кто любит распускаться.
Но то, что я испытывал каждый раз, пока Флоренс принимала утреннюю ванну, а я стоял на аккуратненько подметенных ступенях «Энглишер-Хоф» и смотрел на аккуратненько подстриженные, аккуратненько присыпанные гравием деревца в бочках; на аккуратненько организованные пары, прогуливающиеся весело, в один и тот же час; на убегающий направо вверх ряд высоких деревьев, обрамляющих общественный парк, а налево — каменные домики с лечебными ваннами красноватого цвета — а может, белого, а не красного, и не каменные, а пополам с деревом?
Надо же, не помню, а ведь я столько раз бывал там.
Насколько, однако, я врос в тамошний пейзаж!
Я с завязанными глазами мог найти дорогу в комнату с горячими ваннами, в душевую, пройти к фонтанчику с лечебной водой в центре дворика… Да, я с завязанными глазами нашел бы дорогу.
Отличная ориентировка на местности.
Сто восемьдесят семь шагов от отеля «Регина», затем резкий поворот влево и четыреста двадцать шагов вниз по прямой к фонтанчику.
Если же от «Энглишер-Хоф», то девяносто семь шагов по боковой дорожке и затем опять поворот, на этот раз вправо, и снова те же четыреста двадцать шагов.
Вы уже поняли, что от нечего делать — а делать мне было решительно нечего! — я привык считать шаги.
Обычно я сопровождал Флоренс до лечебных ванн.
И она, конечно, развлекала меня своей милой болтовней.
А щебетать она могла, я уже говорил, о чем угодно.