Но у меня на родине такого рода нравственные дилеммы и вопросы завещательных распоряжений на благотворительные акции, вроде учреждения больниц или социальных институтов, имеют колоссальное значение.
Собственно, для состоятельных слоев они — главный классовый признак У нас же нет института пэров, нас в общем мало интересует продвижение вверх по общественной лестнице. Политикой приличные люди не занимаются, а пожилые не интересуются спортом.
Так что волнения и слезы обеих сестер накануне моего отъезда совершенно понятны.
Сорвался я с места в одночасье.
Вслед за телеграммой Эдварда подоспела другая, от Леоноры, такого содержания:
«Приезжайте пожалуйста без вас никак».
Я просто передал моему адвокату, что речь идет о полутора миллионах, что поместить их он может по своему усмотрению, а цель вклада определят сестры Хелбёрд.
Мне и так уже порядком надоела вся эта шумиха.
А поскольку я до сих пор не получил никакого известия от сестер, то полагаю, что мисс Хелбёрд с помощью религиозных или нравственных доводов уговорила свою сестру сделать так, чтоб не торчал, мозоля всем глаза, посреди Уотербери, штат Коннектикут, памятник в их честь.
Услышав, что я еду к Эшбернамам, мисс Хелбёрд всплеснула руками и разрыдалась, но ничего не сказала.
В то время я уже знал, что их племянницу еще до нашей с ней свадьбы соблазнил тип по имени Джимми, но я постарался уверить ее, что всегда считал Флоренс примерной женой. Что поделаешь?
Тогда я действительно верил, что, выйдя за меня замуж, Флоренс вела себя безупречно.
Я не допускал и мысли, что она могла так низко пасть, чтобы в моем доме продолжать встречаться с этим типом.
Да, я глупец.
Но что мне Флоренс?
Я тогда о ней не вспоминал — все мои помыслы были целиком поглощены происходящим в Брэншоу.
Из телеграмм я понял, что речь идет о Нэнси.
Вдруг она стала отвечать взаимностью на домогательства какого-нибудь невозможного ухажера и Леонора забила тревогу: как бы не вышло беды, — мол, возвращайся скорее и женись.
Это предположение крепко засело у меня в голове.
И примерно первые десять дней после приезда в их прекрасный старинный дом я считал, что так и есть.
Даром что хозяева не обмолвились ни о чем другом — все только о погоде да урожае.
И все же несколько молодых людей в доме крутились, но никого из них, насколько я мог заметить, Нэнси не выделяла из общего круга знакомых.
Она ходила бледная, удрученная и оживлялась, только когда садилась рядышком посмеяться.
До чего хороша была!..
Я-то воображал, что Леонора отказала от дома какому-то нежелательному молодому кавалеру, вот Нэнси немножко и дуется.
А в доме был самый настоящий ад.
Все началось с того, что Леонора поговорила с Нэнси, Нэнси с Эдвардом, Эдвард с Леонорой — и пошло-поехало.
Они уже не могли остановиться.
Представьте: темные комнаты, полумрак, и ночи напролет говорят, говорят, все больше давая волю чувствам, не сдерживая эмоций. Ведь до чего дошло! Появляется вдруг среди ночи у Эдварда в спальне моя красавица, встает у него в ногах — представьте: длинные волосы распущены по плечам, и от падающего света ночника, горящего у него за спиной над кроватью, фигурка Нэнси кажется узкой полоской света, окруженной с обеих сторон тьмой.
Только подумайте: молча, с разрывающимся от боли сердцем она, как тень, как призрак, внезапно предлагает ему себя — и для чего б, вы думали? — чтоб спасти его рассудок!
А он — вообразите! — исступленно отказывается!
И — говорит, говорит, говорит.
О боже!
Но мне-то, гостю, наслаждающемуся спокойной, размеренной жизнью, окруженному вниманием молчаливых вышколенных слуг, чье заботливое отношение к моему фраку уже ласкало глаз, — мне-то, их безотлучному приятелю, они казались совсем другими: нежными, заботливыми, преданными. Они улыбались, вежливо выходили из комнаты, как положено, возили меня к знакомым, — одно слово, замечательные люди!
Как же, черт побери, как, черт возьми, они ухитрялись делать вид, что ничего не происходит?
Однажды вечером за обедом Леонора объявила — она только что вскрыла телеграмму:
«Завтра Нэнси отправляется к отцу в Индию».
Новость встретили молча.
Нэнси не поднимала глаз, Эдвард сидел, уткнувшись в тарелку, — как сейчас помню, в тот вечер подавали фазана.
Я ужасно расстроился — только собрался с духом, чтоб сделать Нэнси предложение, и надо же!
Странно, конечно, что меня не предупредили об ее отъезде, но, возможно, у англичан так принято: их щепетильность выше моего разумения.
Поймите, в ту пору я целиком доверился этой троице — Эдварду, Леоноре, Нэнси Раффорд, а еще — духу умиротворения, обитающему в старинных домах. Доверился так, как когда-то ребенком верил в любовь матери.
Разговор с Эдвардом в тот же вечер вернул меня на грешную землю.
Оказывается, пока меня не было, произошло вот что.
Вернувшись из Наухайма, Леонора отпустила вожжи: она убедилась, что может доверять Эдварду.
Согласен, это звучит странно, но для тех, кто сталкивался с нервными потрясениями, это не новость: судьба испытывает нас на прочность, готовит к самому худшему, но именно потом, когда напряжение спадает, мы оказываемся на грани срыва.
Вдовы накладывают на себя руки после похорон, а не тогда, когда сидят ночами у постели тяжело больного мужа. Гребцы падают обессиленно на весла не во время изнурительного состязания по гребле, а под самый конец, когда гонка окончена.
Точно так же и Леонора.
Сколько раз она проверяла себя по одной ей знакомым ноткам в голосе Эдварда, по тому, как тяжело и пристально смотрел он на нее налитыми кровью глазами, вставая из-за обеденного стола в гостинице в Наухайме, пока не убедилась: Нэнси в полной безопасности. И защитой несчастной девочке — не что иное, как нравственные принципы Эдварда, его кодекс чести, понимание, что с его стороны было бы слишком низко приударить за Нэнси.
Леонора знала, что может быть спокойна за девочку: Эдвард не опасен.