И в этом она была абсолютно права.
Опасность исходила от нее самой.
Она потеряла бдительность, расслабилась, водоворот событий подхватил ее и закружил все стремительней.
Возможно, вы решите, что, почувствовав, впервые в жизни, свободу от сдерживающих начал своей веры, она принялась действовать, как ей подсказывали ее инстинктивные желания.
Не знаю, что именно произошло: потеряла ли она себя, выбрав такую линию поведения, или же, наоборот, впервые в жизни обрела свое природное «я», стоило ей чуть-чуть снизить планку требований, условностей, традиций.
Она разрывалась между сильным чувством материнской любви к девочке и не менее острой ревностью — по-женски она понимала, что дорогой ей человек встретил единственную, неповторимую и последнюю в своей жизни любовь.
В ней боролись несколько чувств: презрение, что он не устоял перед этой страстью, жалость за страдания, на которые он себя обрек, и уважение за его решимость удержаться и ничем не запятнать свою честь, — это последнее чувство было не менее сильным, чем два других, но признаться в нем — очень важный момент! — Леонора отказывалась.
Загадочная штука — душа человеческая.
Кто знает, может, Леонора скрыто ненавидела Эдварда за проявившуюся в нем, так сказать, под занавес добродетель? Не исключено, если принять во внимание дальнейшее развитие событий.
По-моему, она даже искала повод начать презирать его.
Она понимала, что теперь-то уж потеряла его навсегда.
А раз так, пусть страдает, мучается. В конце концов, не выдержит и пусть катится к чертям — всем им, безвольным, туда дорога.
А ведь могла поступить совсем иначе.
Чего проще — отослать девочку на время к друзьям, причем самой отвезти ее туда, найдя подходящий предлог?
Конечно, это ничего не решило бы, зато это был бы достойный ход.
Но в ту пору Леонора уже не могла здраво мыслить.
Она то принималась его жалеть — и действовала соответственно, то начинала ненавидеть — и тогда только ненависть руководила ее поступками.
Она задыхалась — так рыба, выброшенная на берег, судорожно ловит ртом воздух или больной туберкулезом задыхается от недостатка кислорода.
Ей безумно хотелось кому-нибудь открыться, излить душу.
И она выбрала в качестве наперсницы девочку.
Возможно, ей было так удобнее.
Она редко с кем откровенничала — даром что молчунья, человек очень закрытый.
Близких подруг у нее вообще не было, если не считать миссис Уиллен, жену полковника, ту, что дала разумный совет насчет Дольчиквиты, да еще нескольких духовников, которых она знала с детства.
Но жена полковника была далеко — на Мадейре, а духовников Леонора с некоторых пор избегала.
В ее альбоме для визитеров стояло не меньше семисот имен, а поговорить по душам было не с кем.
Истинная госпожа Эшбернам, хозяйка Брэншоу-Телеграф.
И вот эта великая женщина, владелица Брэншоу, целыми днями валялась в постели у себя в просторной, светлой, великолепной спальне, обставленной обитой ситцем мебелью в стиле «чиппендэйл», украшенной портретами покойных Эшбернамов кисти Зоффани и Зуккеро.
Она заставляла себя встать только в том случае, если был намечен визит, и то, если ехать было недалеко, предоставляя Эдварду отвезти их с Нэнси до ближайшей развилки, где их встречали, или же прямо до соседей.
Обратно возвращались порознь: она правила двуколкой, а Эдвард с девочкой ехали верхом.
Леонора в ту пору верхом не ездила — замучили мигрени.
Каждый шаг кобылы отзывался мучительной болью.
Зато двуколкой она правила уверенно, с улыбкой поглядывая сверху вниз на Гиммерсов, Фроунсов и Хедли Сетонов.
Прямехонько восседая на козлах, она ловко бросала пенсы мальчишкам, кидавшимся со всех ног открывать перед ней ворота. Время от времени нагоняла Эдварда с Нэнси, мчавшихся наперегонки с борзыми, махала им рукой, бросала приветственную фразу: «Удачи вам!», и голос ее, высокий, чистый, разносился далеко окрест.
Несчастная одинокая женщина!..
Было, правда, и в ее жизни утешение: Родни Бейхем, сосед-помещик, встречая Леонору, неизменно провожал ее долгим взглядом.
Три года прошло с тех пор, как она попыталась — безуспешно — завязать с ним роман.
И все равно он, похоже, не оставил надежду: бывало, подъедет к ней зимним утром, скажет
«Здравствуйте!» и смотрит на нее не то что умоляюще, а с готовностью:
«Вот видите, я все еще, как говорят в Германии, к В. У. — к вашим услугам».
Это радовало. Не то что бы она подумывала возобновить отношения — просто приятно было знать, что есть в этом мире хоть одна преданная душа и принадлежит она симпатичному господину в спортивных бриджах.
И, потом, это означало, что она все так же хороша собой.
Да, она по-прежнему была хороша.
Сорок лет, а она все так же свежа, как в день окончания школы при святой обители: все те же формы, ни одного седого волоска, тот же блеск васильковых глаз.
Конечно, она видела себя в зеркале, видела, что не изменилась, но мало ли — зеркала часто обманывают… Взгляд Родни Бейхема убеждал в обратном: зеркало не врет.
Вообще то, что Леонора ничуть не постарела, удивительно.
Наверное, есть такой тип красоты и молодости, который создан для любования и в жизненных испытаниях оказывается поразительно стойким.
Нет, это слишком вычурно сказано.
Понимаете, если бы Леоноре выпало полное благоденствие, она скорей всего стала бы жесткой и властной.
А так она поневоле настраивалась на действенно-сострадательный лад.
А это редчайшее испытание.