Нет, клянусь, Леонора, как всегда, ненавязчиво создавала впечатление искренней заинтересованности и сочувствия.
Слушая тебя, она, казалось, одновременно вслушивается в одной ей доступную музыку сфер.
При этом она не пропускала ни одного твоего слова, вникая в смысл сказанного, а это, как правило, был рассказ о чем-то печальном — вся история человечества такова.
Через сколько ночных кошмаров и ежедневных обид и страданий она, надо думать, помогла пройти несчастной Нэнси!
Недаром девочка любила Леонору, как старшую сестру и советчицу.
В ее любви было что-то от обожания, которое у католиков связано с культом Девы Марии и святых угодников.
Сказать, что девочка, не задумываясь, положила бы свою жизнь к ногам Леоноры, значит не сказать ничего.
Ну что ж, она и положила все, чем владела: свою невинность — и свой рассудок.
Как знать, пожалуй, для Нэнси Раффорд сегодня было бы лучше умереть.
Впрочем, все это лирические отступления. От них трудно отрешиться, и все же постараюсь сосредоточиться на главном.
Итак, вернувшись из Наухайма, Леонора снова слегла с мигренью, а мигрень у нее всегда была продолжительной, по нескольку дней, и очень тяжелой — в такие дни она не могла говорить и совершенно не переносила шума.
День за днем у ее постели дежурила Нэнси: часами она сидела тихо, неподвижно, меняя уксусно-водные компрессы, и думала свою думу.
Для нее это была нездоровая обстановка — а разве ее обеды вдвоем с Эдвардом можно считать здоровой обстановкой? Но и для Эдварда ситуация была чертовски напряженной.
Неудивительно, что он дрогнул. А что поделаешь?
Бывало так, что он мог просидеть за обедом молча, потерянно, ни к чему не притронувшись.
Если Нэнси обращалась к нему, он отвечал односложно.
Он просто боялся, как бы девочка в него не влюбилась.
А бывало и по-другому: выпьет немного вина; приосанится; начнет подтрунивать над Нэнси, вспоминая, как ее кобылка замешкалась перед безобидным препятствием из снопов и кольев, или примется рассказывать про обычаи жителей Читрала.
Так бывало в те вечера, когда ему хотелось извиниться за свое невежливое поведение, за то, что не умел составить ей приятную компанию.
Он решил, что тот их разговор на скамейке парка в Наухайме оказался для нее безобиден.
На самом же деле складывалась взрывоопасная ситуация.
Постепенно у Нэнси открылись глаза: Эдвард не только добродушный дядюшка, эдакий ласковый пес или послушный сильный конь или давний-давний преданный друг.
Это мужчина с очень переменчивым настроением.
Если рядом не оказывалось собеседника, он впадал в состояние жуткой депрессии: через открытую дверь кабинета, служившего комнатой для хранения оружия, она видела лицо старого, убитого горем человека — мертвое лицо.
Постепенно она призналась себе в том, что между людьми, которых она привыкла считать дядюшкой и тетей, существует глубокое разногласие.
Эта мысль вызревала в ней очень медленно, пока не стала убеждением.
Все началось с того, что Эдвард подарил одну из своих лошадей — уже на излете — молодому человеку по имени Селмз.
Отца Селмза довел до банкротства один негодяй стряпчий, и семейству пришлось распрощаться с верховыми лошадьми.
Многие в округе сочувствовали Селмзам.
И вот, встретив как-то молодого Селмза пешим, видя, что тот вконец расстроен, Эдвард возьми и предложи ему своего ирландского рысака, благо он был под ним в тот момент.
На самом деле это был необдуманный с его стороны шаг.
Лошадь стоила тридцать семь фунтов, и Эдвард должен был бы знать, что жену такой жест вовсе не обрадует.
Но Эдварду просто захотелось утешить несчастного молодого человека, тем более что его отца он знал с детства.
Правда, утешение слабое — ведь лошадь надо содержать, а у молодого Селмза не было для этого средств.
Вспомнив об этом обстоятельстве, Эдвард тут же, недолго думая, предложил:
«Разумеется, если вам не лень делать лишний крюк, пожалуйста, пользуйтесь конюшней в Брэншоу. Во всяком случае, она в вашем распоряжении до тех пор, пока не надумаете продать его и купить себе что-то более подходящее». Все это происходило на глазах у Нэнси.
Она тут же полетела домой и рассказала об этом случае Леоноре, лежавшей с мигренью.
Для Нэнси это был замечательный пример того, как быстро откликается Эдвард на всякое людское горе.
Она хотела обрадовать тетю — ведь каждой женщине приятно знать, какой великолепный у нее муж.
Уже в следующую минуту Нэнси поняла, какой наивной девочкой она была до самого последнего мгновения.
Леонора повернулась к ней — она все еще была слаба после приступа мигрени — и, к изумлению Нэнси, зло выдохнула:
«Жаль, что он мой, а не твой муж!
Мы же разоримся!
Он разорит меня.
Боже, до каких же пор?..»
И Леонора разрыдалась.
С усилием приподнявшись на подушках, она села на постели, закрыв лицо руками, и — плакала, плакала, плакала, не обращая внимания на катившиеся по лицу слезы.
Девочка вспыхнула, хотела что-то сказать, потом смешалась, словно лично ее оскорбили.
«Но если дядя Эдвард…» — пересилив себя, начала и она со слезами в голосе.
«Да этому человеку ничего не стоит, — воскликнула в сердцах Леонора, — продать последнюю рубашку с себя, с меня, да и с тебя тоже!»