Все три комнаты выходили на галерею, с востока на запад: первую занимала Леонора, следующую — девочка, крайнюю — Эдвард.
Три открытые двери, бок о бок, как три раскрытые пасти, готовые проглотить любого, кого занесет сюда черная ночь, — от их вида Леонора содрогнулась и, подумав, направилась к Нэнси.
Девочка сидела в кресле, выпрямившись, неподвижно, как ее учили в монастырской школе.
Она производила впечатление полного спокойствия — как в храме. Распущенные черные волосы, как плащаница, спадали ей на плечи.
В камине ярко горел огонь — видно, она только что разожгла угли.
На ней было белое шелковое кимоно, закрывавшее ее всю, до кончиков пальцев.
Одежда лежала, аккуратно сложенная, на своих местах.
Вытянутые руки покоились на подлокотниках кресла с бело-розовой ситцевой обивкой.
Я об этом знаю от Леоноры.
Она рассказывала, что ее потрясла аккуратность Нэнси: разложить вещи по своим местам в такой вечер, когда Эдвард объявил о том, что отсылает ее к отцу, и она получила — впервые за много лет — письмо от матери!..
Кстати, конверт с письмом Нэнси держала в правой руке.
В первую минуту Леонора не обратила на него внимания.
Она спросила шепотом:
«Что ты делаешь так поздно?»
Девочка ответила:
«Ничего — просто думаю».
Казалось, они перешептываются и переговариваются без слов.
Тут Леонора заметила конверт и разглядела почерк миссис Раффорд.
«Как можно думать о чем-то в такую минуту?» — после рассказывала Леонора.
— Ей казалось, в нее со всех сторон бросают камни, и ей остается только бежать.
Точно кто-то другой — не она — воскликнул:
«Пойми, Эдвард умирает — из-за тебя.
Он просто умирает.
Ни я, ни ты не достойны его…»
Девочка смотрела мимо нее на полуприкрытую дверь.
«Мой бедный отец, — шептала она, — бедный отец».
«Ты остаешься здесь, — яростно прошептала Леонора.
— Ты остаешься здесь — слышишь?
Я сказала: ты никуда не поедешь».
«Я еду в Глазго, — ответила Нэнси.
— Я уезжаю туда завтра утром.
Там моя мать».
Видимо, из письма Нэнси узнала, что мать ее «пропадает» в Глазго.
Хотя, по правде говоря, я думаю, миссис Раффорд выбрала этот город, где вела беспутный образ жизни, не удобства ради, а чтобы досадить своему мужу, ославить его, так сказать, — ведь он был родом из Глазго.
«Нет, ты останешься здесь, — снова начала Леонора. — Ты должна спасти Эдварда.
Он умирает от любви к тебе».
Тут девочка первый раз спокойно посмотрела ей в глаза.
«Я знаю, — сказала она.
— И я умираю оттого, что люблю его».
Леонора невольно ахнула, и в ее возгласе слышались ужас и мука.
«Именно поэтому, — продолжала девочка, — я еду в Глазго — вырвать мою мать оттуда.
— И добавила: — Еду на край земли». (Странно, что, превратившись за последние месяцы в женщину, она по-прежнему выражалась, как романтическая школьница: точно стремительное взросление не оставило ей времени научиться делать взрослую, высокую прическу.) Потом, вздохнув, заметила:
«Мы обе ни на что не годимся — ни мать, ни я».
«Нет. Нет! — все так же шепотом возразила Леонора, стараясь держать себя в руках.
— Это совсем не так.
Это я ни на что не гожусь.
Ты не можешь допустить, чтобы человек из-за тебя пропал.
Ты должна принадлежать ему».
При этих словах девочка (после рассказывала Леонора) улыбнулась ей будто издалека — точно ей тысяча лет, а Леонора еще совсем крошка.
«Я знала, что вы это скажете, — проговорила она очень-очень медленно.