А Леонора, в черном облегающем кружевном платье-декольте, с ослепительными роскошными плечами и короной золотистых волос, которые раньше казались девочке самыми прекрасными на свете, — так вот, Леонора вдруг сжалась, скукожилась, посинела от холода, стушевалась и сникла.
Но всё равно продолжала командовать.
А вот это уже было ни к чему: всё решено — завтра спозаранку Нэнси уезжает к матери в Глазго.
Леонора не отступала: Нэнси должна остаться и спасти Эдварда — он же умирает от неразделенной любви.
А та даже не слушала: она была горда и счастлива тем, что Эдвард ее любит, а она любит его.
Пусть Леонора цепляется за мужнино тело, все равно душа Эдварда — самое драгоценное на свете — в ее руках, и она готова защищать и драться за нее, точно Леонора, как голодный пес, пытается отбить у нее ягненка, которого она уносит.
Да-да, ей действительно казалось, что любовь Эдварда — это бесконечно дорогое существо, которое она пытается уберечь от нападок жестокого хищника.
Точнее, хищницы — Леонора тогда показалась ей именно такой.
Это она, Леонора, жадная, жестокая, довела Эдварда до сумасшествия.
Но теперь его любовь к ней и ее любовь к нему защитят его: он будет чувствовать ее великую любовь, через все расстояния, без слов — она одна будет окутывать и возвышать его. Ее обожающий, тоскующий, проникнутый нежностью голос — он один донесется до него от самого Глазго.
Тут снова раздался громкий, властный, непререкаемый голос Леоноры — в нем, правда, слышалась нотка горечи:
«И не думай уезжать. Твое место здесь, ты должна принадлежать Эдварду.
Я разведусь с ним».
Девочка отвечала:
«Церковь не дает разрешения на развод.
Я не могу принадлежать вашему мужу.
Я еду в Глазго спасать мою мать».
Послышался звук распахиваемой двери: на пороге стоял Эдвард.
Слегка набычившись, выставив вперед плечо, он ненасытно, потерянно смотрел прямо в лицо Нэнси. Было видно, что он крепко выпил: в одной руке он держал штоф с виски, в другой — того гляди, уронит — подсвечник.
Тоном, не терпящим возражений, он бросил Нэнси:
«Я запрещаю тебе и думать об отъезде.
Ты останешься здесь, пока я не получу известий от твоего отца.
Потом поедешь к нему».
Женщины будто не слышали его: они стояли друг против друга, готовые вцепиться одна другой в горло.
Эдвард смотрел на них с порога, прислонившись к косяку.
Потом повторил:
«Нэнси, и думать забудь о Глазго.
Кто в доме хозяин?»
При звуке этого трубного мужского гласа в ночи, рождавшегося в сильной широкой груди, Нэнси мысленно преклонила колена перед своим повелителем, сложив на груди руки.
Она знала, что поедет в Индию, и конец всем разговорам.
Леонора чуть насмешливо заметила:
«Вот видишь — он уже считает тебя своей.
Ты должна запретить ему пить».
Нэнси не ответила.
Эдвард вышел: они слышали, как, поскальзываясь и оступаясь, он грузно спускается по дубовой, до блеска начищенной лестнице.
Звук падающего тела — Нэнси вскрикнула Леонора повторила:
«Вот — видишь?»
Теперь шаги доносились снизу, из зала: между перилами галереи, опоясывающей зал, мелькал язычок пламени от свечи Эдварда Через какое-то время они услышали его голос:
«Соедините меня с Глазго… да, Глазго в Шотландии… Мне нужен номер телефона господина Уайта, проживающего по адресу: Шимрок-парк, Глазго… Эдвард Уайт, Шимрок-парк, Глазго… да, десять минут… ночной тариф… — Он говорил ровно, спокойно, терпеливо: алкоголь ударил в ноги, но голова оставалась ясной.
— Я подожду, — сказал он, видимо, отвечая на вопрос телефонистки.
— Да, я точно знаю, что у них есть телефон.
Я уже звонил им раньше».
«Он звонит твоей матери, — заметила Леонора.
— Он все сейчас уладит.
Она поднялась и закрыла дверь.
Потом опять подошла к камину и в сердцах бросила Нэнси: — Да, конечно, он все для всех улаживает, кроме меня, — меня одной!»
Девушка опять ничего не ответила: она замечталась.
Она представляла себе темный зал… Ее любимый сидит, как всегда, на стуле с круглой спинкой… Стул низкий, он приставляет аппарат к уху, отвечая, говорит медленно и мягко, как всегда, когда беседует по телефону. И всё это сейчас он делает ради нее, спасая и ее, и мир среди кромешной тьмы.
Она почувствовала, как кровь прихлынула к шее, груди, приложив ладонь к обнаженной шее, она ощутила тепло.
Она молчала, а Леонора продолжала говорить…