Устал я от всего…
Может, кому-то это все и кажется романтичным, но, поверьте, это такая мука, просто мука — все самому улаживать, брать билеты, трястись в поездах; выбирать каюты, советоваться с казначеем и стюардами, какой стол заказать для тихой умалишенной, которая никогда не буйствует и только повторяет: «Верую!»
Это только звучит романтично, а на самом деле, поверьте, тяжелейший труд.
Не знаю, почему меня всегда выбирают в помощники.
Я не против, только помощник из меня никудышный.
Флоренс выбрала меня ради своего удобства, а оказалось, что я ей только мешал. Эдвард позвал меня поговорить по душам, а получилось, чуть ли не при мне перерезал себе горло.
И вот последний пример. Это случилось полтора года назад: я писал, сидя в своей комнате в Брэншоу. Входит Леонора с письмом.
Как оказалось, письмо — пронзительное! — от полковника Раффорда. Он писал о Нэнси.
В начале полковник сообщал, что вышел в отставку и получил должность в крупной компании по производству цейлонского чая.
Дальше шло что-то краткое, сумбурное и оттого трогательное до слез.
Он писал, что отправился в порт встречать свою дочь, а она, оказалось, совсем тронулась.
Похоже, во время остановки в Адене Нэнси узнала из местной газеты о самоубийстве Эдварда.
И когда шли через Суэцкий канал, у нее помутился рассудок.
Она сказала сопровождавшей ее жене полковника Лутона, что верует во Всемогущего Господа.
Она не поднимала шума, не плакала — глаза оставались сухими и блестящими.
Нэнси умела себя вести даже в состоянии помешательства.
Дальше полковник Раффорд сообщал, что, по мнению лечащего врача, никаких шансов на выздоровление его дорогой девочки нет.
Но если бы ей увидеть кого-то из Брэншоу, возможно, она немного успокоилась бы и это возымело какой-то положительный результат.
А в конце письма он просто обращался к Леоноре за помощью:
«Пожалуйста, приезжайте и сделайте что-нибудь!»
Я, наверное, не сумел передать всю трогательность послания, но у меня до сих пор навертываются слезы на глаза, когда я вспоминаю простую просьбу старика полковника, вопль его души, так сказать.
Конечно, он был наказан за неуемный бешеный нрав, и жена его, полусумасшедшая, алкоголичка и распутница, тоже прокляла его.
Дочь свихнулась, а он всё продолжал верить в человеческое благородство.
Он был убежден, что Леонора всё бросит и отправится на край земли, на Цейлон, утешать его дочь.
Он жестоко ошибался: Леоноре было абсолютно всё равно.
Ей даже видеть Нэнси больше не хотелось.
Ну что ж, в тех обстоятельствах ее тоже можно понять.
В то же время общественное мнение негласно требовало, чтобы кто-то из Брэншоу поехал на Цейлон и оказал посильную помощь.
Вот она и послала нас — меня да старуху няньку, которая ходила за Нэнси с той самой, поры, когда та тринадцатилетней девочкой впервые приехала в Брэншоу.
И я помчался через Прованс в Марсель, стараясь успеть на океанский лайнер.
Только никакого проку от меня на Цейлоне не было, да и от старой няни тоже.
Ни в чем вообще проку не было.
Единственное, что могли порекомендовать врачи в Индии, это отвезти Нэнси в Англию, а там, с божьей помощью, глядишь, и вернется к ней рассудок: вдруг морской воздух, перемена климата, наконец, длительное путешествие водой и всё прочее возымеют благотворное действие?
Как вы понимаете, рассудок к ней не вернулся.
С того места, где я сейчас сижу, мне ее хорошо видно, — она сидит в зале в сорока шагах от меня.
Поверьте, ничего романтического здесь нет.
Она прелестно одета, ведет себя тихо, хороша собой.
Но всё это исключительно стараниями старой няни.
Вы скажете: «Вот вам и интрига», но на самом деле всё до невероятности банально, если говорить обо мне.
Я женился бы на Нэнси, если бы к ней вернулся рассудок и она смогла вникнуть в смысл процедуры бракосочетания в Англиканской церкви.
Однако, похоже, рассудок к ней уже никогда не вернется и ей никогда не постичь многотрудный смысл обряда.
А раз так, то, согласно законам страны, я не могу на ней жениться.
Так что по прошествии тринадцати лет я снова на исходных позициях.
Я опять не в мужьях, а в прислужниках у красивой женщины, которой нет до меня дела.
С Леонорой я больше не вижусь — пока я был в разъездах, она вышла замуж за Родни Бейхема и переехала к нему.
Она недолюбливает меня, поскольку решила, что я не одобряю ее брак с господином Бейхемом.
Ну что ж, я его действительно не одобряю.
Возможно, во мне говорит ревность.
Конечно, я ревную.
Похоже, я по-своему — в меньшем масштабе, так сказать, — повторяю путь Эдварда Эшбернама.