Точно судьи, они обсуждали, какой приговор следует вынести преступнику. Как стервятники, они кружили над распластавшимся в могильной яме телом.
Причем Леонора не больше виновата, чем девочка, — из них двоих она была просто более активной.
Абсолютно нормальная женщина, как я уже сказал.
То есть в нормальных условиях ее желания полностью совпадали с ожиданиями, которые питает общество относительно здоровых своих членов.
Дети, приличия, устойчивое благосостояние — вот о чем мечтала Леонора. Она всеми фибрами души противилась пустой трате денег, — пределом же ее мечтаний было соблюдение приличий.
Даже тот факт, что все без исключения признавали ее красивой, тоже доказывал ее абсолютную бесспорную «нормальность».
Однако я вовсе не хочу сказать, что в той совершенно ненормальной обстановке она повела себя корректно.
Мир вокруг сошел с ума, и она, точно заразившись всеобщим помешательством, сама стала как безумная — воплощенная фурия, злодейка.
А чему удивляться?
Кажется, нормальный, твердый, гладкий металл — сталь.
Но стоит раскалить его в огне, как он краснеет, размягчается, теряет ковкость.
Накалите его при еще более высокой температуре, и он расплавится, станет жидким.
Примерно это же произошло с Леонорой.
Она была создана для нормальной жизни, а нормальная жизнь — это когда Родни Бейхем тайно снимает в Портсмуте квартиру для любовницы, наезжая в Париж и Будапешт.
Судьбе же было угодно свести Леонору с Эдвардом и девочкой, и от такого соседства она попросту сломалась.
Все чаще посещали ее небывалые, очень странные и некрасивые желания.
В какой-то момент ей страшно захотелось отомстить.
И она начала изводить Нэнси долгими ночными разговорами, а днем принималась за Эдварда. Впрочем, тот больше молчал.
Только один раз он дал промашку и тем самым подписал себе приговор. И как это только так случилось?
Видно, хватил в тот день лишку виски.
Она ведь все время приставала к нему с вопросом: чего он добивается?
Чего хочет?
Чего?
И он всегда отбояривался:
«Я тебе уже сказал».
Имея в виду, что он уже раз объявил о своем намерении отправить Нэнси к отцу в Индию. Как только получит от него телеграмму, подтверждающую согласие принять дочь.
Но один раз он дал промашку.
Когда в сотый раз Леонора задала ему извечный вопрос, он ответил, что самое заветное его желание — это снова взять себя в руки и заняться своими привычными делами, — знать бы только, что разлученная с ним девочка, за пять тысяч миль от него, по-прежнему его любит!
Больше ему ничего не нужно. Большего у Бога он не просит.
Одно слово — сентименталист.
Стоило Леоноре это услышать, она поклялась, что не допустит, чтобы девочка уехала за пять тысяч миль и продолжала любить Эдварда.
И вот что она придумала.
Она продолжала твердить, что девочка должна принадлежать Эдварду, что сама она подаст на развод и добьется у Рима расторжения брака.
Но при этом она считала своим долгом предупредить девочку о том, что за чудовище этот Эдвард.
Она рассказала ей про Ла Дольчиквиту, миссис Бейзил, Мейзи Мейден — даже про Флоренс.
Поделилась муками, которые она перенесла за долгие годы жизни с человеком, которого иначе как бешеным, суровым, тщеславным, невоздержанным, высокомерным и чудовищно блудливым не назовешь.
Стоило Нэнси услышать о несчастьях, постигших тетю, — а в ее глазах Леонора опять превратилась в тетушку, — как, недолго думая, с жестокостью, свойственной молодости, и чувством солидарности, порой вспыхивающим между женщинами, девочка всё про себя решила.
А тетя продолжала твердить:
«Спаси Эдварда, спаси ему жизнь.
Ему нужно только одно — немного твоего тепла.
Потом ты ему наскучишь, как многие до тебя.
Но сейчас ты должна спасти его».
И все это время несчастный прекрасно знал о том, что происходит в доме, — у близких людей, живущих вместе, поразительное чутье.
Но он палец о палец не ударил, чтобы помочь себе, сказать хоть слово в свою защиту.
Нет, — ему вполне хватало надежды на то, что девочка будет продолжать любить его и на расстоянии пяти тысяч миль, — при этом условии он останется достойным членом общества.
Так вот, и с этой последней его надеждой они вдвоем решили покончить.
Я уже рассказывал, как однажды ночью Нэнси появилась в его спальне.
Большей муки бедняга не испытал за всю свою жизнь.
Он вдруг увидел ее в ногах своей постели — вокруг царил полумрак: картина эта навсегда врезалась ему в память.
После он уже сказал мне, что на всем лежал какой-то мутный зеленоватый отсвет — возможно, столбики кровати, обрамлявшие ее фигуру, точно портретная рамка, отбрасывали зеленоватую тень.