Леонора судорожно цеплялась за спасительную выдумку о том, что Нэнси Эдварда не любит.
Ей так хотелось поверить в эту ложь!
Вера эта для нее была всё равно, что вера в бессмертие души.
Она объясняла, что Нэнси никак не может любить Эдварда после того, как она, Леонора, во всех подробностях описала ей его жизненный путь и его нрав.
Со своей стороны, Эдвард слепо верил в собственную неотразимость, за которую девочка будет по-прежнему любить его, под маской ненависти, что бы ни случилось.
Он считал, она просто спасает лицо, делая вид, что его ненавидит, и вот очередной пример ее желания доказать, что она благонадежный член женского сообщества: эта ее жуткая телеграмма, посланная из Бриндизи.
Так что не знаю.
Решайте сами.
И вот еще что беспокоит меня в этой печальной истории.
По мнению Леоноры, со стороны Эдварда было верхом эгоизма требовать от девочки самопожертвования — уехать за пять тысяч миль и по-прежнему любить его.
По сути, считала она, Эдвард душил молодую жизнь.
Он же объяснял всё по-другому: положим, он не мог жить без любви Нэнси и при этом не предпринимал ни малейших усилий поддержать ее чувство к нему, значит, никакой он не эгоист.
Леонора моментально парировала, говоря, что это лишний раз доказывает, что он эгоист до мозга костей, пусть даже к его поступкам и нельзя придраться.
Не знаю, кто из них двоих прав.
Вам решать.
К поступкам Эдварда действительно придраться было нельзя: что правда, то правда. Они были чудовищно — я бы сказал, фатально — безукоризненны.
Он сидел себе, ничего не делая, позволяя Леоноре перемывать ему косточки, честить его на все корки, проклинать.
Он вел себя — простите — как дурак: что толку внушать девушке, что он хуже, чем есть на самом деле?
А ведь он вел себя именно так.
И при этом все трое ломали перед окружающими комедию, выставляя себя распрекрасными друзьями.
Поверьте, за две недели, что мы провели вместе в чудесном старинном доме, меня ничто не насторожило.
Даже оглядываясь назад, зная все, что случится потом, я не могу припомнить ни словечка, которым хоть один из них себя выдал бы.
Вплоть до памятного обеда, за которым Леонора огласила телеграмму, — ни намека, ни взмаха ресниц, ни дрожащих рук.
Сплошной приятный загородный пикник.
Леоноре очень здорово удавалось поддерживать это настроение полной безмятежности — я и спустя восемь дней после похорон Эдварда пребывал в неведении.
Ведь как всё получилось: сразу после того обеда, за которым я узнал о готовящемся отъезде Нэнси в Индию, я сказал Леоноре, что у меня есть к ней разговор.
Она тут же пригласила меня в маленькую гостиную, и я начал с того, что напомнил ей — опускаю подробности — о своем желании жениться на Нэнси и о ее предварительном благословении. Может, не стоит, сказал я, тратиться на билеты и вообще пускаться в такую даль, если Нэнси принимает мое предложение?
И тут же, прямо у меня на глазах, Леонора перевоплотилась в британскую матрону.
Она заверила меня, что полностью поддерживает мое намерение жениться: лучшего мужа для Нэнси и желать нельзя. Вот только ей кажется, что перед таким серьезным шагом девочке надо набраться опыта, посмотреть мир.
Да-да, так и сказала: «перед таким серьезным шагом».
Нет, всё было разыграно как по нотам.
На самом деле она была не против моего брака с Нэнси, но в мои планы входила покупка усадьбы Кершоу, что в миле от дороги на Фордингбридж, где я рассчитывал поселиться с девочкой.
А вот это совершенно не устраивало Леонору.
Чтобы до конца ее жизни девочку отделяли от Эдварда какие-нибудь полторы мили? — Не бывать этому!
Ну так скажи, намекни хотя бы: «Женись, мол, только поклянись, что ноги ее здесь не будет, ты увезешь ее в Филадельфию или в какой-нибудь Тимбукту».
Ведь я очень любил Нэнси, и Леонора это знала.
А я, глупый, ей поверил.
Оставил всё, как есть, согласившись отпустить Нэнси в Индию, — пусть девочка испытает свое чувство.
Мне, человеку разумному, это условие казалось совершенно логичным.
И я ответил, что через полгода — может, год — я сам отправлюсь за Нэнси в Индию.
Вот и отправился, как видите, спустя год…
Откровенно говоря, я тогда осерчал на Леонору: почему не предупредила меня заранее об отъезде?
И решил, что это одно из тех странных лукавых умолчаний, которыми порой грешат в миру римские католики.
Возможно, она просто поостереглась говорить мне — не дай бог, сделаю скоропалительное предложение или позволю себе какую-нибудь выходку.
Может, это и правильно? Может, правы римские католики, такие уклончивые, лукавые?
Ведь материя, с которой они имеют дело, — душа человеческая, — такова и есть: уклончивая, изменчивая.
Скажи мне заранее, что Нэнси скоро уезжает, и — кто знает? — возможно, я попытался бы ее соблазнить.
А это вызвало бы новые осложнения.
Могло ведь и так случиться, не правда ли?
На какие только ухищрения не пускаются приличные люди, стараясь сохранить видимость спокойствия и невозмутимости, — уму непостижимо!