Позвать меня за тридевять земель для того, чтобы усадить на заднее сиденье двуколки в качестве провожатого Нэнси, которую Эдвард везет на станцию, чтоб посадить в поезд и отправить в Индию, — каково, а?
Думаю, я им нужен был как свидетель того, с каким хладнокровием они выполняют свой долг.
Вещи девочки были заблаговременно упакованы и отправлены отдельным багажом.
На океанском пароходе было забронировано место в каюте.
Всё было рассчитано с точностью до минуты.
Заранее высчитан день, когда полковник Раффорд получит письмо Эдварда, и даже час, когда от него придет ответная телеграмма с приглашением Нэнси приехать к нему погостить.
Всё это собственноручно подготовил Эдвард — со знанием дела и редкостным хладнокровием.
Он даже продумал, как заставить полковника Раффорда ответить не письмом, а телеграммой: мол, жена полковника такого-то едет этим же рейсом, и можно попросить ее присмотреть за Нэнси.
Потрясающая предусмотрительность! Хотя, по мне, в глазах Господа было бы честнее, если б они схватили большие столовые ножи и выкололи бы друг другу глаза, чтоб света белого не видеть.
Но как можно? Ведь они «приличные люди».
Поговорив с Леонорой, я побрел в «оружейный» кабинет Эдварда.
Наверное, я рассчитывал найти там девочку — я не знал точно, где она.
Возможно, я продолжал надеяться, что сумею — вопреки Леоноре — сделать ей предложение.
В отличие от Эшбернамов, я не принадлежу к славной когорте «приличных людей».
Эдвард полулежал в кресле, курил сигару и минут пять ничего не говорил.
За зелеными абажурами теплились свечи; в стеклянных витринах книжных стеллажей с ружьями и удочками дрожали отражения бутылочного цвета.
Над каминной доской висела потемневшая от времени картина с изображением белого коня.
Всё замерло — стояла могильная тишина.
Вдруг Эдвард поднял глаза, посмотрел на меня прямо и говорит:
«Слушайте, старина. Поедемте завтра со мной и с Нэнси на станцию».
Я сразу согласился.
Он удовлетворенно выслушал мой ответ, по-прежнему полулежа в низком кресле и глядя на дрожавшие в камине язычки пламени, а потом вдруг, без всякого перехода, тем же ровным голосом, не отрывая от огня глаз, сказал:
«Люблю Нэнси и не хочу без нее жить».
Бедный — он не собирался говорить о своих чувствах: слова вырвались сами собой.
И все-таки выговориться ему было надо, а тут подвернулся я — чем хуже женщины или адвоката?
Мы проговорили всю ночь.
Ну что ж, задуманное он довел до конца.
Выдалось ясное зимнее утро. С ночи подморозило.
Ярко светило солнце, и теряющаяся вдали среди вереска и орляка дорога превратилась в жесткий наст.
Я сел в двуколке сзади, Нэнси впереди, подле Эдварда. Тронулись.
Они прикидывали, с какой скоростью идет жеребец; время от времени Эдвард показывал концом хлыста на рыжую точку на горизонте — там на опушке собралось семейство оленей.
Вот у развилки с высокими деревьями, откуда начинается дорога на Фордингбридж, мы поравнялись со сворой гончих, и Эдвард притормозил, давая Нэнси попрощаться с егерем и подарить ему на память золотой.
Ее еще тринадцатилетней девочкой брали на охоту с этими гончими.
Поезд опаздывал на пять минут, и эти двое дружно решили, что опоздание вызвано ярмаркой в Суинзоне или где-то в окрестностях — точно не помню, откуда шел поезд.
За такими разговорами прошло пять минут.
Подошел состав; Эдвард нашел Нэнси место в вагоне первого класса рядом с пожилой женщиной.
Девочка вошла в вагон, Эдвард закрыл за ней дверь, потом она пожала мне руку через окно.
Ни у того, ни у другого на лице не дрогнул ни один мускул.
Вот стрелочник поднял руку с ярко-красным флажком, давая отправление: во всем блеклом эпизоде расставания это был единственный восклицательный знак.
Нэнси была не в лучшей форме: меховая коричневая шапочка, надетая в дорогу, не очень шла к ее волосам.
Она сказала Эдварду: «Пока».
Он отозвался:
«Пока».
Развернулся по-военному и, не оборачиваясь, пошел с платформы — большой, ссутулившийся, — тяжело чеканя шаг.
Я бросился за ним. Сел рядом на козлы.
В жизни не видал ужаснее спектакля.
И наступила вслед за тем в Брэншоу тишина — как благодать господня, что выше человеческого разумения.
На лице у Леоноры появилась торжествующая улыбка — едва заметная, но от этого не менее довольная.
Она, видно, давно уже поставила крест на возвращении мужа и поэтому обрадовалась даже малости — тому, что и девочка съехала, и страсть как рукой сняло.
Однажды я услышал, как Эдвард еле слышно сказал — Леонора в эту минуту как раз выходила из зала: