Оценивающий взгляд, дерзкий.
Однажды в Висбадене мы наблюдали, как он играет в поло с немецкими гусарами, — так вот я помню у него в глазах тот же блеск, тот же оценивающий, дерзкий, победный взгляд.
Капитан-немец, барон Идигон фон Лелёффель был с мячом у самых ворот, двигаясь как бы небрежным легким галопом на особый немецкий манер.
Остальные игроки рассеялись по полю.
Оставалось буквально несколько секунд до гола.
Эшбернам оказался у изгороди в пяти ярдах от нас, и я отчетливо слышал, как он сказал себе:
«Успею!»
И ведь успел же!
Господи, он с такой резвостью развернул своего бедного пони, что у того ноги распластались в воздухе, как у падающего с крыши котенка…
Вот и сейчас я заметил в его глазах то же самое выражение:
«Успею». Мне кажется, я даже слышу, как он бормочет про себя: «Надо успеть».
Я обернулся — у меня за спиной стояла высокая, полная достоинства Леонора: она ослепительно улыбалась.
А рядом лучилась, как солнечная дорожка на воде, маленькая светлая фигурка — моя жена.
Несчастный! Подумать только: ведь в эту самую минуту он готов был повеситься с горя, а в голове у него стучало:
«Успеть, успеть».
То же самое, что очутиться в самом пекле извергающего огонь и лаву вулкана и повторять про себя, что он как раз успеет вскочить в последний вагон и показать себя молодцом.
Что это — безумие?
Судьба?
Черт его знает.
А миссис Эшбернам в эти минуты, наоборот, выказывала такую веселость, какой я потом никогда в ней не замечал.
Есть среди англичанок такой тип. Приятные в обхождении, завсегдатаи курортов, они почему-то приходят в состояние повышенной оживленности, когда их представляют моим соотечественникам.
Я не раз это наблюдал.
Разумеется, вначале жительницы Альбиона должны почувствовать расположение к американцам, с которыми их знакомят.
Едва лед сломан, англичанки начинают рассуждать про себя:
«Ага, а они очень даже не глупы, эти американки.
Не дадим себя перещеголять».
И действительно, какое-то время им удается держать верх.
Но потом приедается.
Так и Леонора — поначалу распушила перья, а потом заметила меня и решила, что нечего стрелять из пушек по воробьям.
А сперва возвысила голос — ну и заносчива, дамочка с гонором! — подумал я тогда, хотя больше она не давала мне повода так думать, — и громко, даже с некоторым вызовом бросила:
«Ну же, Тедди, не бери тот гадкий столик — за ним будет душно!
Давай лучше устроимся рядом с этой симпатичной парой!»
Я подумал, что ослышался.
Не поверил своим ушам.
Я и представить не мог, что о совершенно незнакомых людях можно сказать «симпатичная пара».
Но, разумеется, Леонора знала, что делает. Она может полностью — как свору чистеньких бультерьеров — игнорировать и меня, и любого гостя (ведь она тоже не поленилась просмотреть список обедавших).
И вот она усаживается с победным видом за свободный столик рядом с нами — тот, что был предназначен для Гуггенхаймеров, — и сидит.
Главный распорядитель с лицом землистого цвета, похожим на кусок буженины, начинает ей что-то возражать — она как будто не слышит.
Но парень тоже не промах: он свое дело знает.
Ему известно: чета Гуггенхаймеров из Чикаго проторчит в отеле месяц, изведет его бесконечными придирками, а под конец пожалует ему два с половиной доллара, да еще посетует на высокие чаевые.
Тогда как Тедди Эшбернам и его супруга будут золото, а не постояльцы: с ними никаких волнений (за исключением тех, что пробудит в его отнюдь не впечатлительной душе ослепительная улыбка Леоноры — впрочем, чужая душа потемки!). Знает он и то, что будет каждую неделю получать от Эдварда Эшбернама английский золотой.
И тем не менее, этот толстячок ни за что не хотел отдавать им столик Гуггенхаймеров из Чикаго.
В конце концов вмешалась Флоренс:
«Не к столу будет сказано, — но как говорят в Нью-Йорке, — давайте пристроимся к одной кормушке.
Мы же все приличные, воспитанные люди, а места четверым здесь хватит.
Столик круглый».
Капитан в ответ издал одобрительный звук, а миссис Эшбернам вздрогнула — она колебалась, это было совершенно ясно, — как лошадь, остановленная на полном скаку.
Все же она резко осадила и, разом поднявшись с того места, где сидела, опустилась на стул напротив меня, как мне показалось, одним плавным движением.
Вечерний туалет был для нее чуть-чуть мелковат.
Она всегда выбирала черный, а на черном фоне классический рисунок плеч кажется слишком крупным.