Может, Херкимер и не знает чего-нибудь, но по книжке я этого не заметил.
Я сидел и читал эту книгу четыре часа.
В ней были спрессованы все чудеса просвещения.
Я забыл про снег и про наш разлад с Айдахо.
Он тихо сидел на табуретке, и какое-то нежное и загадочное выражение просвечивало сквозь его рыже-бурую бороду.
— Айдахо, — говорю я, — тебе какая книга. Досталась?
Айдахо, очевидно, тоже забыл старые счеты, потому что ответил умеренным тоном, без всякой брани и злости:
— Мне-то? — говорит он, — По всей видимости, это Омар Ха-Эм[1]. — Омар X.
М., а дальше? — спросил я.
— Ничего дальше.
Омар Ха-Эм, и все, — говорит он.
— Врешь, — говорю я, немного задетый тем, что Айдахо хочет втереть мне очки.
— Какой дурак станет подписывать книжку инициалами.
Если это Омар X.
М. Спупендайк, или Омар X.
М. Мак-Суини, или Омар Х.
М. Джонс, так и скажи по- человечески, а не жуй конец фразы, как теленок подол рубахи, вывешенной на просушку.
— Я сказал тебе все как есть, Санди, — говорит Айдахо спокойно.
— Это стихотворная книга, автор — Омар Ха-Эм.
Сначала я не мог понять, в чем тут, соль, но покопался и вижу, что жила есть.
Я не променял бы эту книгу на пару красных одеял.
— Ну и читай ее себе на здоровье, — говорю я.
— Лично я предпочитаю беспристрастное изложение фактов, чтобы было над чем поработать мозгам, и, кажется, такого сорта книжонка мне и досталась.
— Тебе, — говорит Айдахо, — досталась статистика — самая низкопробная из всех существующих наук.
Она отравит твой мозг.
Нет, мне приятней система намеков старикашки Ха-Эм.
Он, похоже, что-то вроде агента по продаже вин.
Его дежурный тост: «Все трын-трава». По-видимому, он страдает избытком желчи, но в таких дозах разбавляет ее спиртом, что самая беспардонная его брань звучит как «приглашение» раздавить бутылочку.
Да, это поэзия, — говорит Айдахо, — и я презираю твою кредитную лавочку, где мудрость меряют на футы и дюймы.
А если понадобится объяснить философическую первопричину тайн естества, то старикашка Ха-Эм забьет твоего парня по всем статьям — вплоть до объема груди и средней годовой нормы дождевых осадков.
Вот так и шло у нас с Айдахо.
Днем и ночью мы только тем и развлекались, что изучали наши книги.
И, несомненно, снежная буря снабдила каждого из нас уймой всяких познаний.
Если бы в то время, когда снег начал таять, вы вдруг подошли ко мне испросили:
«Сандерсон Пратт, сколько стоит покрыть квадратный фут крыши железом двадцать на двадцать восемь, ценою девять долларов пятьдесят центов за ящик?» — я ответил бы вам с такой же быстротой, с какой свет пробегает по ручке лопаты со скоростью в сто девяносто две тысячи миль в секунду.
Многие могут это сделать?
Разбудите-ка в полночь любого из ваших знакомых и попросите его сразу ответить, сколько костей в человеческом скелете, не считая зубов, или какой процент голосов требуется в парламенте штата Небраска, чтобы отменить «вето».
Ответит он вам?
Попробуйте и убедитесь.
Какую пользу извлекал Айдахо из своей стихотворной книги, я точно не знаю.
Стоило ему открыть рот, и он уже прославлял своего винного агента, но меня это мало в чем убеждало:
Этот Омар X.
М., судя по тому, что просачивалось из его книжонки через посредство Айдахо, представлялся мне чем-то вроде собаки, которая смотрит на жизнь, как на консервную банку, привязанную к ее хвосту.
Набегается до полусмерти, усядется, высунет язык, посмотрит на банку и скажет:
«Ну, раз мы не можем от нее освободиться, пойдем в кабачок на углу и наполним ее за мой счет».
К тому же он, кажется, был персом. А я ни разу не слышал, чтобы Персия производила что-нибудь достойное упоминания, кроме турецких ковров и мальтийских кошек.
В ту весну мы с Айдахо наткнулись на богатую жилу.
У нас было правило распродавать все в два счета и двигаться дальше.
Мы сдали нашему подрядчику золота на восемь тысяч долларов каждый, а потом направились в этот маленький городок Розу, на реке Салмон, чтобы отдохнуть, поесть по-человечески и соскоблить наши бороды.
Роза не была приисковым поселком.