Однако через несколько дней, придя показаться доктору Уэйну, Каупервуд объявил, что чувствует себя лучше, и аппетит у него, кажется, совсем восстановился.
— Вся беда в том, мистер Каупервуд, — спокойно отвечал доктор Уэйн, — что эти болезни очень капризны; боль, которую они вызывают, может на некоторое время вдруг прекратиться.
Но это вовсе не значит, что больной выздоровел или что дело идет на поправку.
Боли могут возобновиться, и тогда наши специалисты выносят категорический и печальный приговор, который, впрочем, далеко не всегда бывает правилен.
Нередко состояние больного улучшается, и он живет еще долгие годы.
Но ему может стать и хуже, — и вот из-за таких-то неожиданностей эту болезнь и трудно лечить.
Теперь вы понимаете, мистер Каупервуд, отчего при всем своем желании я не могу вам сказать ничего определенного.
— А по-моему, вы все-таки хотите мне что-то сказать, доктор Уэйн, — прервал Каупервуд.
— И я желаю знать, какой именно диагноз поставили специалисты — все равно, хороший или плохой — я хочу его знать.
У меня что-нибудь серьезное с почками?
Что, это заболевание — органическое и может быстро доконать меня?
Доктор Уэйн посмотрел ему прямо в глаза.
— Что ж, специалисты говорят так: если вы будете достаточно отдыхать и избегать переутомления, то проживете еще год или около того.
А если будете очень беречь себя, соблюдать полный покой, то проживете и дольше.
У вас хронический нефрит, или Брайтова болезнь, мистер Каупервуд.
Но, как я уже говорил вам, специалисты не всегда бывают правы.
Этот осторожный, тщательно обдуманный ответ был выслушан Каупервудом спокойно, в полном молчании, хотя впервые за всю свою жизнь он, человек с цветущим здоровьем, оказался во власти недуга, быть может рокового.
Смерть!
Очевидно, не больше года жизни!
И конец всем его усилиям и стремлениям!
Но что суждено, то суждено, надо взять себя в руки и смириться.
Каупервуд вышел от врача, озабоченный не столько собственной болезнью, сколько судьбами тех, с кем он был связан в ту или иную пору своей жизни. Как-то отразится его смерть на Эйлин, Беренис, Сиппенсе, на Фрэнке Каупервуде-младшем, его сыне, на его первой жене Лилиан, ныне миссис Уилер, и их дочери Лилиан, которую он не видел много лет, — правда, он хорошо обеспечил ее, ей хватит надолго.
Были и еще люди, о которых он чувствовал себя обязанным позаботиться.
Позже, по дороге в Прайорс-Ков, он все время думал о том, что нужно привести в порядок свои дела.
Прежде всего — составить завещание, даже если эти доктора и ошибаются.
Он должен обеспечить всех, кто был близок ему.
Нужно решить вопрос о своем сокровище — картинной галерее; она должна быть так или иначе доступна для публики.
У него было и еще одно заветное желание — построить больницу в Нью-Йорке.
Надо что-то сделать в этом направлении.
После того как он выделит все, что полагается, всевозможным наследникам и тем, кого он намерен облагодетельствовать, останется еще изрядная сумма, ее с избытком хватит на больницу: люди, оказавшиеся без средств и без пристанища, смогут получить там отличную медицинскую помощь и уход.
Кроме того, предстояло еще подумать и о склепе, который он хотел воздвигнуть для себя и для Эйлин.
Нужно посоветоваться с архитектором и заказать ему эскиз. Пусть это будет красивый и достойный мавзолей.
Этим он хоть как-то загладит свое невнимание к жене.
Но как быть с Беренис?
Нельзя открыто упомянуть ее в завещании.
Это значило бы натравить на нее свору навязчивых репортеров и сделать предметом всеобщей зависти.
Нет, он уладит это иначе.
Он уже открыл на ее имя счет в банке, а теперь еще превратит в наличные часть своих облигаций и акций и передаст деньги ей.
Это обеспечит ее на многие годы.
Но тут экипаж Каупервуда подкатил к Прайорс-Кову, и его тревожные мысли были прерваны появлением Беренис, — она встретила его ласковой улыбкой и тотчас стала расспрашивать, что же сказал доктор.
Однако по своей независимой, стоической натуре Каупервуд не мог сказать правду — он только отшутился по обыкновению.
— Ничего серьезного, дорогая, — сказал он.
— Небольшое воспаление мочевого пузыря, — наверно, я просто съел лишнее.
Доктор прописал мне лекарство и посоветовал поменьше работать.
— Ну вот! Так я и знала!
Я ведь все время это говорила!
Ты должен больше отдыхать, Фрэнк, а не работать с утра до ночи.
Но тут Каупервуду удалось переменить тему разговора.
— Кстати о тяжких трудах, — сказал он. — Ты, кажется, утром что-то говорила насчет голубей и бутылки какого-то особенного винца?
— Вот, неисправимый!