Архитектор сразу ему понравился.
Каупервуд объяснил Линвуду, чего он хочет: склеп должен быть в духе греко-римской архитектуры, но не чисто классической.
Хорошо бы добавить какие-нибудь новые оригинальные детали.
Желательно, чтобы это было массивное сооружение — Каупервуду всегда нравился простор — из темно-серого гранита.
В одной из стен пусть будет прорезано узкое окно, а в другой — две тяжелые бронзовые двери, ведущие в склеп, где должно быть место для двух саркофагов.
Линвуд одобрил эту идею и был явно доволен, что ему предстоит возвести такое сооружение.
Слушая Каупервуда, он тут же сделал несколько набросков, и тому это очень понравилось.
Они договорились об условиях контракта, и Каупервуд предложил Линвуду тотчас приступить к работе.
Собирая со стола свои наброски и пряча их в портфель, архитектор вдруг остановился и посмотрел на Каупервуда.
— Послушайте, мистер Каупервуд, — сказал он уже в дверях, — судя по вашему виду, вам еще очень не скоро понадобится склеп.
По крайней мере я искренне на это надеюсь.
— Очень вам признателен, — сказал Каупервуд.
— Но не слишком на это рассчитывайте!
65
Дни теперь проходили для Каупервуда в приятном ожидании вечера, когда можно будет вернуться в Прайорс-Ков к Беренис.
Впервые за многие годы он наслаждался простыми радостями настоящего дома — места, где благодаря Беренис все, начиная с игры в шашки и кончая небольшой прогулкой по берегу Темзы, казалось особенно милым и значительным. Каупервуду хотелось, чтобы это длилось вечно.
Даже старость не такая уж пытка, если бы только проводить время так, как сейчас.
Но вот однажды, когда Каупервуд сидел у себя в кабинете за письмом к Эйлин, — это было месяцев через пять после того, как он вернулся к делам, — он вдруг почувствовал такую острую боль, какой еще ни разу не испытывал за все время своей болезни.
Казалось, кто-то воткнул ему острый нож под левую почку, медленно его повернул, и боль мгновенно отдалась в сердце.
Каупервуд попытался было подняться с кресла, но не смог.
Как и тогда, в Трегесоле, у него перехватило дыхание, и он не в состоянии был пошевельнуться.
Прошло несколько минут, боль стала успокаиваться, и Каупервуд сумел дотянуться до звонка, чтобы вызвать Джемисона.
Он уже собрался нажать кнопку, но передумал и снял руку со звонка: по-видимому, решил он, о таких вот острых приступах боли его и предупреждали врачи, уверяя, однако, что они отнюдь не предвещают скорого конца, Несколько минут он сидел не двигаясь, удрученный и подавленный. Стало быть, болезнь не прошла, когда-нибудь вот так все и кончится!
И самое скверное — никому этого не расскажешь, ни с кем не поделишься.
Достаточно одного слова, чтобы опять пошли пересуды и кривотолки, как это было до его поездки по Европе.
А Беренис!
Стэйн!
Эйлин!
Газеты!
И много, много дней в постели!
Прежде всего, подумал он, нужно вернуться в Нью-Йорк.
Там у него под рукой будет доктор Джемс, а кроме того, он сможет еще раз повидать Эйлин и поговорить с ней обо всем, что ее тревожит.
Если смерть близка, надо кое-что привести в порядок.
А Беренис он скажет, не вдаваясь в подробности, что ему необходимо вернуться — ей незачем знать о последнем приступе, но надо, чтобы и она поехала в Нью-Йорк.
Придя к такому решению, Каупервуд с величайшей осторожностью поднялся с кресла и через несколько часов уже был в Прайорс-Кове; он всячески старался не подавать виду, что с ним что-то неладно.
Но после обеда Беренис, у которой в этот день было на редкость хорошее настроение, спросила, все ли у него благополучно.
— Нет, не совсем, — ответил он.
— Видишь ли, я получил письмо от Эйлин, где она жалуется на то, как идут дела в Нью-Йорке — перестройка дома и тому подобное.
Она считает, что не хватит места для картин, которыми я пополнил свою коллекцию.
Она приглашала специалистов посмотреть, так ли это, и кое-кто согласен с ней, хотя Пайн и другого мнения.
Как видно, я должен поехать туда — посмотрю сам, как обстоит дело с домом, а заодно надо еще кое в чем разобраться — мне там предъявили иски в связи с займами, которые я получил в свой последний приезд.
— Ты уверен, что достаточно окреп для такого путешествия? — спросила Беренис, с тревогой глядя на него.
— Вполне, — ответил Каупервуд.
— Я уже много месяцев не чувствовал себя так хорошо.
Да и нельзя мне так долго не показываться в Нью-Йорке.
— А как же я? — с беспокойством спросила она.
— Ты, конечно, поедешь со мной, а в Нью-Йорке остановишься в отеле «Уолдорф», — это всего удобнее, только, разумеется, не под своим именем. Горестное выражение тотчас исчезло с лица Беренис.
— Но на разных пароходах, как всегда?
— К сожалению, так будет лучше, хоть мне тяжело и подумать об этом.
Ты же знаешь, дорогая, как для нас опасны сплетни и газетная болтовня.