— Послушайте, Джефф, я болен уже около месяца, а мне ничуть не лучше.
— Бросьте, Фрэнк, — поспешно перебил доктор Джемс, — не надо так говорить.
Вы должны поправиться, только надо как следует постараться.
Ведь бывали у меня пациенты не в лучшем положении, чем вы, — и ничего, выздоравливали.
— Знаю, мой друг, — сказал Каупервуд, — и вы, разумеется, хотите подбодрить меня.
Но только мне почему-то кажется, что я не встану.
Так что вы, пожалуйста, позвоните Эйлин и попросите ее зайти ко мне: нам надо с ней поговорить о доме, об имуществе.
Я уже и раньше думал об этом, но сейчас чувствую, что больше откладывать не стоит.
— Как хотите, Фрэнк, — сказал Джемс.
— Только выбросьте из головы, что вы не поправитесь.
Так не годится.
Я-то ведь другого мнения.
Окажите мне такую услугу: попробуйте поверять, что вы выздоровеете.
— Попробую, Джефф, только вызовите Эйлин, хорошо?
— Ну, конечно, Фрэнк, но помните: вам нельзя говорить слишком долго!
И Джемс, вернувшись к себе, позвонил Эйлин и попросил ее зайти к мужу.
— Не могли бы вы прийти сегодня, скажем, часа в три? — спросил он ее.
Она помедлила минуту, потом ответила:
— Да, конечно, доктор Джемс. И она пришла почти в назначенный срок, взволнованная, удивленная и огорченная.
При виде ее Каупервудом овладело знакомое ощущение усталости, которое он уже не раз испытывал за эти годы, — усталости не столько физической, сколько моральной.
Как не хватало всегда Эйлин душевной тонкости — редкого качества, отличающего вот таких женщин, как Беренис!
И все же Эйлин — его жена, и он должен позаботиться о ней, отнестись к ней с уважением, ведь она была так добра, так предана ему в те времена, когда он больше всего в этом нуждался.
Воспоминания смягчили его, и когда Эйлин подошла к его постели, чтобы поздороваться, он ласково взял ее за руку.
— Как ты себя чувствуешь, Фрэнк? — спросила она.
— Что ж, Эйлин, я здесь уже целый месяц, а силы у меня все убывают, хотя, по мнению доктора, дела мои не так плохи.
Нам давно надо было поговорить, вот я и решил послать за тобой.
Но, может быть, ты сначала расскажешь мне, как там перестраивается дом?
— Да, кое о чем надо бы посоветоваться, — с заминкой сказала Эйлин.
— Но, по-моему, все это может подождать, пока тебе не станет лучше, как ты думаешь?
— Ну, видишь ли, мне едва ли когда-нибудь станет лучше.
Вот почему я хотел видеть тебя сегодня же, — мягко сказал Каупервуд.
Эйлин промолчала, не зная, что ответить.
— Видишь ли. Эйлин, — продолжал он, — почти все мое имущество переходит к тебе, хотя я не забыл в завещании и о других, в частности о своем сыне и о дочери.
Но все заботы об имуществе падут на тебя.
А ведь это не шутка, ты будешь распоряжаться огромными деньгами. Вот я и хочу знать, как ты сама считаешь — справишься ты? И скажи мне, выполнишь ли ты в точности все, что сказано в моем завещании?
— Да, конечно, Фрэнк, я сделаю все, что ты скажешь.
Он вздохнул с чувством внутреннего облегчения и продолжал:
— По завещанию я предоставляю тебе полное право бесконтрольного владения имуществом, но именно поэтому я хочу предостеречь тебя: никому нельзя слишком верить. Как только меня не станет, тебя, разумеется, начнут осаждать всякие прожектеры и просители, будут вытягивать у тебя деньги на одно, на другое, на третье, будут добиваться, чтобы ты жертвовала в пользу разных благотворительных учреждений.
Правда, я принял меры, чтобы оберечь свое имущество, — душеприказчики ничего не смогут предпринять без твоего ведома и одобрения, а уж ты суди и решай, какой план принять, а какой — отвергнуть.
Один из моих душеприказчиков — доктор Джемс, на его суждение я вполне могу положиться.
Он не только опытный медик, он человек добрый и глубоко порядочный.
Я сказал ему, что тебе потребуется советчик, и он обещал во всем тебе помогать, насколько хватит опыта и умения.
Помни, это человек на редкость верный и честный: я сказал, что оставлю ему кое-какие деньги в благодарность за все, что он для меня сделал, — и, представь, он отказался наотрез, хотя и согласился быть твоим советчиком.
Так вот, если ты когда-нибудь попадешь в затруднительное положение и не будешь знать, как поступить, прежде всего обратись к нему и послушай, что он тебе скажет.
— Да, Фрэнк, я все сделаю, как ты говоришь.
Раз ты веришь ему, то и я, конечно, буду верить.
— Должен сказать, — продолжал Каупервуд, — что в моем завещании имеются особые пункты, ими ты займешься, когда все наследники получат свою долю.
Прежде всего, надо довести до конца перестройку моей картинной галереи и позаботиться о ее сохранности.
Наш дворец пусть будет музеем, открытым для публики.
Я оставляю достаточно денег на его содержание, и ты должна будешь следить за тем, чтобы он всегда был в порядке.