Право, не знаю, Эйлин, понимала ли ты когда-нибудь, как много значил для меня этот дом.
Сколько больших замыслов, которым я отдал свою жизнь, родилось в нем.
Когда я строил его, покупал для него картины и статуи, я пытался внести в мою и твою жизнь частицу той красоты, что не имеет ничего общего с городской суетой и бизнесом.
Слушая Каупервуда, Эйлин, пожалуй, впервые хотя бы отчасти поняла, как все это важно для него, и снова пообещала выполнить в точности все его пожелания.
— Еще одно, — продолжал он. — Ты знаешь, я уже давно хотел построить больницу.
Для нее вовсе не обязательно покупать роскошный участок, — достаточно выбрать место поудобнее в районе Бронкс, я так и пишу в завещании.
Это будет больница для бедных, а не для тех, у кого есть средства, чтобы устроиться получше, — и пусть в нее принимают всех, независимо от расы, вероисповедания или цвета кожи.
Он помолчал, переводя дух, — молчала и Эйлин.
— И еще одно, Эйлин.
Я не говорил тебе об этом до сих пор, потому что не знал, как ты это примешь.
Я начал строить склеп на Гринвудском кладбище, он уже почти готов, — это отличная копия древнегреческой гробницы.
В нем два бронзовых саркофага — один для меня, а другой для тебя, если ты захочешь, чтобы тебя там похоронили.
При этих словах ей стало не по себе, и она невольно поежилась: он говорил о своей близкой смерти так же спокойно и деловито, как о постройке железной дороги.
— Ты говоришь, на Гринвудском кладбище? — спросила она.
— Да, — торжественно отвечал Каупервуд.
— И этот склеп уже почти готов?
— Меня можно будет похоронить там, если я умру в ближайшие дни.
— Право, Фрэнк, ты самый странный человек на свете!
Что это ты вздумал строить самому себе склеп, — и мне заодно, — как будто ты уж так уверен, что не выживешь…
— Но ведь этот склеп простоит тысячу лет, Эйлин, — сказал Каупервуд, слегка повысив голос.
— Все мы когда-нибудь умрем, так почему бы тебе не быть и после смерти рядом со мной, — разумеется, если ты не против.
Она не ответила.
— Ну вот и все, — закончил он, — по-моему, нас обоих должны похоронить в этом склепе, раз уж он для того построен.
Впрочем, если ты не хочешь…
Но тут Эйлин прервала его.
— Ох, Фрэнк, не будем сейчас об этом говорить.
Раз ты хочешь, чтоб меня там похоронили, так и будет, ты же знаешь… — И голос ее дрогнул от еле сдерживаемого рыдания.
В эту минуту открылась дверь, и доктор Джемс сказал, что больному не следует так много разговаривать; она может навестить его и в другой раз, только надо будет предварительно позвонить.
Эйлин, сидевшая у постели Каупервуда, тотчас поднялась и взяла его за руку.
— Завтра я опять приду, Фрэнк, хоть ненадолго, — сказала она, — если тебе что-нибудь понадобится, попроси доктора Джемса позвонить мне.
Только поправляйся, Фрэнк.
Ты должен поправиться, должен в это верить.
Ведь ты еще столько хотел сделать.
Постарайся…
— Ну хорошо, хорошо, дорогая, я постараюсь, — ответил Каупервуд и, помахав ей рукой, прибавил: — До завтра!
Эйлин повернулась и вышла в коридор.
Она направилась к лифтам, невесело раздумывая о своем разговоре с Каупервудом, как вдруг из лифта вышла женщина.
Эйлин в изумлении воззрилась на нее — это была Беренис.
На несколько секунд обе оцепенели, потом Беренис пересекла холл, открыла дверь и исчезла на лестнице, ведущей в нижний этаж.
Эйлин, не помня себя, повернула было назад, к номеру Каупервуда, но вдруг передумала и направилась обратно к лифтам.
Но тут же остановилась и замерла на месте.
Беренис!
Значит, она в Нью-Йорке, и, очевидно, это Каупервуд ее вызвал.
Ну, конечно же!
А он-то притворяется, что умирает.
Неужели вероломству этого человека не будет границ?..
И он еще просил ее прийти завтра!
И толковал о склепе, где она будет погребена рядом с ним!
С ним!
Нет, хватит!