— Я за Фрэнка очень боюсь.
Ведь он сейчас такой больной, такой слабый и беспомощный. Вдруг она скажет или сделает что-нибудь ужасное, ранит его так больно, что ему и жить больше не захочется.
А ведь он так терпимо, так хорошо относился к ней.
И как раз сейчас ему так нужна любовь, а не ненависть, он столько для нее сделал, а она готова бог знает на что… она может так оскорбить его, что с ним будет новый припадок.
Он много раз говорил мне, что она, когда ревнует, теряет всякую власть над собой.
— Да, я знаю, — сказал Джемс.
— Каупервуд — большой человек, но женился он очень неудачно, и, говоря откровенно, я все время опасался какого-нибудь скандала.
Я считал, что вы поступаете безрассудно, живя в одном отеле.
Но любовь — могучая сила, а я еще в Англии видел, как вы любите друг друга.
К тому же я знал, да и не я один, что его отношения с миссис Каупервуд оставляют желать лучшего.
Кстати, вы говорили с ней?
— Нет, ни слова, — ответила Беренис.
— Я просто увидела ее, выходя из лифта, а она, как только узнала меня, пришла в бешенство — меня даже в дрожь бросило, такое у нее было злое лицо.
Я подумала, что она способна сделать что-нибудь отчаянное, непоправимое.
Кроме того, я боялась, как бы она сейчас же не вернулась к Фрэнку.
Доктор Джемс посоветовал Беренис не выходить, пока буря не уляжется, — он даст ей знать, как идут дела.
А главное, пусть она ни слова не говорит о случившемся Каупервуду, когда увидит его.
Фрэнк слишком серьезно болен, ему не по силам такие волнения.
Сам же он, терпеливо продолжал Джемс, примет на себя гнев миссис Каупервуд и позвонит ей: надо попытаться выяснить, что она намерена делать, не собирается ли поднять шум.
На этом он распростился с Беренис и отправился к себе, чтобы как следует все обдумать.
Однако, прежде чем Джемс успел вызвать Эйлин по телефону, к нему вошла сиделка и попросила взглянуть на мистера Каупервуда: он что-то беспокойнее обычного.
Доктор Джемс тотчас последовал за нею. В самом деле, Каупервуд то и дело ворочался с боку на бок, точно ему было неудобно лежать.
Джемс спросил, как прошла его встреча с Эйлин, и Каупервуд устало ответил:
— Да, по-моему, неплохо.
Во всяком случае я переговорил с нею обо всех наиболее важных делах.
Но знаете, Джемс, я почему-то очень устал. Я совсем выдохся — разговор был длинный…
— Так я и знал.
В следующий раз не говорите так долго.
А теперь вот вам, примите-ка.
Это поможет вам успокоиться и отдохнуть немножко.
— И доктор Джемс протянул Каупервуду стакан воды и порошок. — Ну, вот и хорошо, — сказал Джемс, когда Каупервуд проглотил порошок.
— Я загляну к вам попозже, днем.
Затем он вернулся к себе и позвонил Эйлин, которая уже была дома.
Услышав от горничной его имя, она тотчас подошла к телефону.
Джемс самым любезным тоном сказал ей, что хочет узнать, как прошла ее встреча с мужем, и спросил, не может ли он быть ей чем-нибудь полезен.
— Да, доктор Джемс, — громко, со злостью заговорила Эйлин, — вы можете оказать мне большую услугу: потрудитесь больше не звонить мне! Я только сейчас узнала, что здесь происходило между моим, с позволения сказать, мужем и мисс Флеминг.
Я знаю, она жила с ним в Лондоне и живет с ним сейчас у вас на глазах, и, как видно, не без вашего благосклонного содействия!
И вы еще спрашиваете, довольна ли я встречей с ним!
А эта женщина прячется здесь же в отеле!
Ничего более гнусного я в жизни своей не слышала! Я уверена, публике будет очень интересно услышать об этой истории.
И она услышит — помяните мое слово!
— И голосом, срывающимся от бешенства. Эйлин добавила: — А еще доктор!
Доктор должен заботиться о соблюдении приличий, а вы…
Тут Джемсу, почувствовавшему, что Эйлин разъярена и уже не владеет собой, удалось прервать ее. — Миссис Каупервуд, — сказал он спокойно, но веско, — я попросил бы вас не бросать огульных обвинений.
Я в данном случае выступаю как врач, а не как судья, не мое дело разбираться в положении, которое создалось без моего участия.
И вы не имеете права упрекать меня в том, что я поступил так, а не иначе — для этого вы меня слишком мало знаете.
Можете мне верить или не верить, но ваш муж серьезно болен, очень серьезно, и вы сделаете величайшую ошибку, если дадите газетам пищу для скандальной шумихи. Вы повредите этим себе в тысячу раз больше, чем ему или кому-либо, кто ему близок.
Не забудьте, у вашего мужа есть не только могущественные друзья, но и почитатели. Все, что вы скажете или сделаете во вред ему, встретит у них резкий отпор, — они встанут на его защиту.
Если он умрет, а это вполне возможно… что ж, судите сами, как будет оценен тогда публичный выпад, который вы задумали.
Эта отповедь напомнила Эйлин о ее собственных грешках, притом совсем недавних, и в голосе ее было уже меньше азарта, когда она сказала: