— Я не желаю обсуждать свои личные дела с вами или с кем бы то ни было еще, доктор Джемс. Поэтому будьте любезны не звонить мне: я не хочу ничего знать о мистере Каупервуде, что бы там ни случилось.
У вас есть мисс Флеминг, вот пускай она и ухаживает за моим мужем и ублажает его.
Пусть она заботится о нем, а мне, пожалуйста, не звоните.
Я устала, мне надоело — будь оно проклято, мое замужество.
И это мое последнее слово, доктор Джемс.
В телефоне щелкнуло — Эйлин повесила трубку.
Когда доктор Джемс отошел от аппарата, на лице его была еле заметная усмешка.
За долгие годы практики ему не раз приходилось иметь дело с истеричками, и он знал, что с тех пор как Эйлин столкнулась с Беренис, гнев ее успел улечься.
Ведь в конце-то концов для нее это все не ново.
К тому же, разумеется, самолюбие не позволит ей затеять публичный скандал.
Она не делала этого в прошлом, не станет делать и сейчас.
Успокоившись на этот счет, доктор отправился к Беренис, чтобы обо всем рассказать ей; она встретила его по-прежнему взволнованная, горя нетерпением узнать, что произошло.
Джемс, улыбаясь, уверил Беренис, что Эйлин только грозится и кричит, но страшного ничего не сделает.
Правда, она угрожала и ему, и Каупервуду, и Беренис, но, несомненно, гнев ее уже остыл и каких-либо безрассудных выходок от нее вряд ли можно ожидать.
А сейчас, поскольку Эйлин заявила, что не намерена больше встречаться с мужем, он считает своим долгом просить Беренис взять на себя уход за больным, — они попытаются вдвоем вырвать Каупервуда у смерти.
Она могла бы дежурить возле него вечерами, с четырех до двенадцати.
— Прекрасно! — воскликнула Беренис.
— Я буду так рада сделать все, все, чтобы помочь ему, — все, что в моих силах!
Он должен жить, доктор!
Он должен поправиться, чтобы осуществить все, что задумал!
И мы должны помочь ему.
— Я вам очень признателен, — сказал Джемс.
— Я знаю, он горячо любит вас, и ему, конечно, станет гораздо лучше, если вы будете при нем.
— Что вы, доктор! Это я глубоко признательна вам! — воскликнула Беренис, в порыве благодарности сжимая его руки в своих.
69
Пытаясь внушить Эйлин, какое огромное значение имеет богатство, которое перейдет к ней после его смерти, и как необходимо ей уметь практически разбираться в проблемах, с которыми она, очевидно, столкнется в качестве его душеприказчицы, Каупервуд рассчитывал встретить и нежность и понимание. Однако после разговора с ней он почувствовал, что его старанья напрасны.
Она даже не отдает себе отчета в том, как важно все это и для него, и для нее самой.
Ведь она совсем не умеет разбираться в характерах и намерениях людей, а раз так, где же гарантия, что, когда его не станет, все его желания и замыслы, изложенные в завещании, будут осуществлены?
И эта мысль, вместо того чтобы укрепить в нем жажду жизни, совсем обескуражила его.
Он почувствовал усталость, даже скуку и мысленно задавал себе вопрос: да стоит ли жить?
Подумать только, как странно: прожили они вместе больше тридцати лет — и почти непрерывно ссорились!
Вначале, когда Эйлин было семнадцать, а ему двадцать семь, он восхищался ею и был влюблен без памяти; немного позже он обнаружил, что эта красивая, цветущая женщина недостаточно умна и чутка: она не понимала, не ценила ни его способностей, ни положения в финансовом мире, а в то же время считала, что он — ее неотъемлемая собственность и не смеет даже взглянуть на кого-либо, кроме нее.
И однако, несмотря на все бури, возникавшие всякий раз, когда он хоть немного увлекался кем-нибудь другим, они по-прежнему вместе, и Эйлин после стольких лет все так же плохо знает его, так же мало ценит те качества, которые постепенно привели его к нынешнему богатству.
И вот он, наконец, встретил женщину, которая заставила его особенно остро почувствовать вкус к жизни.
Он нашел Беренис, а она нашла его.
Они помогли друг другу понять самих себя.
Чудодейственная любовь была в голосе Беренис, в ее глазах, словах, движениях.
Вот она склоняется к нему, и он слышит:
— Дорогой мой!
Любимый!
Наша любовь не на один день, она навеки.
Она будет жить в тебе, где бы ты ни был, и будет жить во мне.
Мы не забудем этого.
Отдыхай, милый, не тревожься ни о чем.
Размышления Каупервуда прервала Беренис, — она вошла к нему в белой одежде сестры милосердия.
Услышав знакомый голос, он вздрогнул и устремил на нее немигающий взгляд, точно не вполне понимая, кто перед ним.
Этот костюм так удачно оттенял ее удивительную красоту.
С усилием он поднял голову и, преодолевая слабость, воскликнул:
— Это ты!
Афродита!