Богиня морская!
Как ты светла!
Она наклонилась и поцеловала его.
— Богиня! — прошептал он.
— Какие золотые у тебя волосы!
Какие синие глаза!
— И, крепче сжав ее руку, он притянул ее к себе.
— Ты теперь со мною, моя!
Так ты манила меня тогда, у голубого Эгейского моря!
— Фрэнк, Фрэнк!
Если б я могла быть твоей богиней всю жизнь, всегда!
Она поняла, что он бредит, и пыталась успокоить его.
— Какая у тебя улыбка… — невнятно продолжал Каупервуд.
— Улыбнись мне еще раз.
Точно луч солнца.
Подержи мои руки в своих, моя Афродита — пенорожденная!
Беренис присела на край постели и тихо заплакала.
— Афродита, не покидай меня!
Ты так нужна мне! — И он порывисто припал к ней.
В эту минуту вошел доктор Джемс и, заметив, в каком состоянии Каупервуд, тотчас подошел к нему.
Потом он окинул внимательным взглядом Беренис.
— Вы должны гордиться, дорогая! — сказал он.
— Такой гигант нуждается в вас.
Но оставьте нас вдвоем минуты на две.
Мне нужно восстановить его силы.
Мы не дадим ему умереть.
Она вышла из комнаты, а доктор тем временем дал больному подкрепляющее лекарство.
Через несколько минут Каупервуд перестал бредить и пришел в себя.
— Где Беренис? — спросил он.
— Она скоро придет, Фрэнк, но сейчас для вас главное — отдых и покой, — сказал Джемс.
Однако Беренис, услышав, что больной зовет ее, вошла и в ожидании присела на низенький стульчик у его постели.
Немного спустя он открыл глаза.
— Знаешь, Беренис, — сказал он, как бы продолжая прерванный разговор, — очень важно сохранить дворец как он есть, — пусть он остается хранилищем для моих картин и скульптур.
— Да, знаю, Фрэнк, — мягко и участливо ответила Беренис.
— Ты ведь всегда так любил его.
— Да, всегда любил.
Едва сойдешь с асфальта Пятой авеню, переступишь порог — и ты уже в пальмовом саду. Бродишь среди цветов и растений, присядешь — рядом плещет вода, журчат струйки, стекая в маленький пруд — и слушаешь, точно музыку, будто это звенит ручеек в зеленой прохладе леса.
— Знаю, милый, знаю, — шепнула Беренис.
— Но сейчас ты должен отдохнуть.
Я буду здесь, с тобой рядом, даже когда ты будешь спать.
Теперь я твоя сиделка.
Позже в тот вечер, да и во все последующие вечера, ухаживая за больным, Беренис с удивлением убеждалась, что он все еще не утратил интереса к делам, которыми был уже не в состоянии заниматься.
То он заговаривал о картинной галерее, то о метрополитене, то о больнице.
Хотя ни Беренис, ни доктор Джемс не подозревали этого, Каупервуду оставалось жить всего несколько дней.
И все же в присутствии Беренис он становился бодрее, но, поговорив минуты две-три, неизменно уставал и его клонило ко сну.
— Пусть спит как можно больше, бережет силы, — сказал доктор Джемс.
Эти слова совсем обескуражили Беренис.
Она робко спросила, нельзя ли что-нибудь еще попробовать, чтобы вылечить Каупервуда.
— Нет, — ответил Джемс.
— Сон для него сейчас самое лучшее лекарство, и он еще может поправиться.