Ей минуло тридцать, но на вид ей можно было дать двадцать пять, а по живости характера она, пожалуй, могла бы поспорить с двадцатилетней.
Вплоть до самого последнего времени, когда неожиданно появилась Беренис, и даже и теперь, хотя Беренис этого и не знала, Керолайн устраивала у себя приемы и рассылала приглашения всем, кого Каупервуду нужно было повидать.
Вот об этом-то особнячке на Северной стороне и упоминалось в чикагских газетах, когда в прессе поднялась кампания против Каупервуда.
Керолайн всегда говорила ему, что если он когда-нибудь ее разлюбит, он должен честно сказать ей об этом, и она не станет его удерживать.
Раздумывая теперь о своих взаимоотношениях с ней, Каупервуд спрашивал себя, а что если поймать ее на слове, поговорить с ней откровенно, начистоту и расстаться.
Но даже при всей его любви к Беренис такой шаг казался ему чересчур крайним.
Не лучше ли пока повременить, а потом, может быть, ему как-нибудь удастся объясниться и с той и с другой?
Но во всяком случае его отношения с Беренис надо оградить от всего этого. Он поклялся принадлежать ей одной и, насколько в его силах, должен сдержать свою клятву.
Но главным источником беспокойства все-таки оставалась Эйлин.
Ему невольно вспоминались первые встречи с ней и все те события и случайности, которые привели их к такому длительному, прочному союзу.
Какая это была бурная, неистовая любовь, когда она явилась к нему в Филадельфии, и как это потом печально обернулось для него, ибо эта история сыграла тогда немалую роль в его первом финансовом крахе.
Веселая, безрассудная, влюбленная Эйлин, как пылко она отдавала ему всю себя! И жаждала получить взамен — вечную привязанность, гарантию верности, которой любовь на всем пути своего сокрушительного шествия еще никому не давала.
И даже теперь, после стольких лет и всяких любовных историй в его, да и в ее жизни, она все такая же, не изменилась. И все так же любит его.
— Знаешь, дорогая, — сказал он Беренис, — я эти дни все думаю об Эйлин.
Мне все-таки очень жаль ее.
Подумай только, одна, в этом огромном доме в Нью-Йорке, никаких сколько-нибудь интересных знакомых, так, какие-то лоботрясы вертятся около нее; тащат ее в рестораны, устраивают кутежи да попойки, выманивают у нее деньги, потому что, разумеется, платит за все она.
Я это знаю от слуг, они мне и сейчас преданы.
— Да. Конечно, это очень грустно, — отозвалась Беренис. — Но я понимаю ее.
— Мне вовсе не хочется быть жестоким по отношению к ней.
Ведь, в сущности, кругом виноват я.
Знаешь, мне пришло в голову — а что если подыскать какого-нибудь такого приятного молодого человека из нью-йоркского общества, ну, разумеется, не из высших кругов, но вполне приличного молодого человека, который за известное вознаграждение взялся бы познакомить ее с интересными людьми, ходил бы с ней в театры, словом, развлекал ее.
Разумеется, я говорю это не в таком смысле…
Он посмотрел на Беренис, и губы его искривились невеселой улыбкой.
Беренис слушала его с самым невозмутимым видом, и по ее лицу нельзя было догадаться, что слова Каупервуда очень обрадовали ее, ибо она сама не раз об этом думала. У нее только чуть-чуть дрогнули уголки губ и в глазах мелькнуло удивленное выражение.
— Не знаю, — осторожно протянула она, — может, на свете и бывают такие молодые люди…
— Да ими хоть пруд пруди, — деловито продолжал Каупервуд.
— Но, конечно, это должен быть американец.
Эйлин терпеть не может иностранцев, ухаживателей иностранцев, я хочу сказать.
Я только одно знаю: если мы хотим, чтобы у нас все шло мирно и нам с тобой можно было спокойно отправиться путешествовать, надо что-то придумать и как можно скорей.
— Мне как будто припоминается один такой человек, и, пожалуй, он мог бы подойти, — задумчиво промолвила Беренис.
— Его зовут Брюс Толлифер.
Он из виргинских и южно-каролинских Толлиферов.
Ты, может быть, даже его знаешь.
— Нет, — отвечал он.
— Но это действительно такой тип, какого я имею в виду?
— Очень красивый молодой человек, если ты это имеешь в виду, — продолжала Беренис.
— Я с ним не знакома, видела его раз в Нью-Джерси у Денни Мур на теннисном корте.
Эдгар Бонсиль тогда же и рассказал мне, что это жалкий паразит, что он всегда живет на содержании у какой-нибудь богатой женщины, ну вот, например, у Дении Мур.
Беренис рассмеялась и добавила:
— Мне кажется, Эдгар побаивался, как бы я не влюбилась в этого Толлифера. Он, правда, мне очень понравился, такой красивый!
И она посмотрела на Каупервуда и улыбнулась с таким видом, как если бы она только что вспомнила о существовании этого молодого человека.
— Стоит подумать! — заметил Каупервуд.
— Его, наверно, прекрасно все знают в Нью-Йорке.
— Да, мне помнится, Эдгар говорил, что он часто встречает его на Уолл-стрите.
Вряд ли он занимается какими-нибудь финансовыми делами, просто делает вид, что принадлежит к этим кругам. Наверно, чтобы произвести впечатление.
— Вот как! — воскликнул Каупервуд, очень довольный ее рассказом.
— В таком случае я разыщу его без труда, хотя таких молодчиков много везде толчется.
Да мне самому не раз приходилось с ними встречаться.
— По-моему, в этом есть что-то очень гадкое, — сказала Беренис.
— Ужасно, что нам с тобой приходится говорить о таких вещах.