Когда?
Ведь только накануне вечером она приказала слугам запереть все двери.
И вот он здесь!
Разумеется, его, а не ее друзья и слуги объединились, чтобы сделать это для него.
А теперь, конечно, все рассчитывают, что она уступит, изменит своему слову, и значит, Каупервуд будет похоронен с почетом, как и подобает выдающемуся человеку.
Иными словами, победа останется за ним.
Как будто она отказалась от своего мнения и простила мужу то, что он жил как хотел, ни с кем не считаясь!
Ну нет, им не удастся провести ее!
До последней минуты терпеть унижения и оскорбления? Ни за что!
А все же, наперекор ее гневному вызову — вот он тут, перед ней!.. Эйлин все еще глядела на него, когда сзади раздались шаги, — она обернулась: дворецкий Карр шел к ней с письмом в руке.
— Это только что принесли для вас, сударыня, — сказал он.
Эйлин махнула рукой, приказывая ему уйти, но не успел дворецкий повернуться, как она крикнула ему вслед:
— Дайте сюда!
И, вскрыв конверт, она прочла:
«Эйлин, я умираю.
Когда эти строки дойдут до тебя, меня уже не будет.
Я знаю, что я виноват, и знаю, в чем ты меня обвиняешь, и во всем виню только себя.
Но я не могу забыть ту Эйлин, которая помогла мне пережить дни заключения в филадельфийской тюрьме.
Впрочем, что толку сожалеть — ни мне, ни тебе не станет от этого легче.
Но почему-то я чувствую, что в глубине души ты все простишь мне, когда меня не станет.
И я рад, что ты ни в чем не будешь нуждаться.
Ты знаешь, я все для этого сделал.
Итак, прощай, Эйлин!
Больше твой Фрэнк не будет тебе досаждать — никогда».
Дочитав до конца, Эйлин подошла к гробу, взяла руки Каупервуда в свои и поцеловала.
Она постояла еще минуту, пристально всматриваясь в его лицо, потом повернулась и выбежала из зала.
Несколько часов спустя Карр, которого через Джемисона и других приближенных Каупервуда засыпали вопросами о похоронах, вынужден был обратиться к Эйлин за распоряжениями.
Желающих присутствовать на церемонии оказалось очень много, и Карру пришлось составить для Эйлин список, который получился очень длинным. Увидев его. Эйлин воскликнула:
— Пусть приходят!
Вреда от этого уже не будет!
Пусть мистер Джемисон и дети мистера Каупервуда делают все, что хотят.
Я буду у себя в комнате — я нездорова и ничем не могу им помочь.
— Но, миссис Каупервуд, разве вы не хотели бы пригласить священника, чтоб он произнес надгробное слово? — спросил дворецкий. (Эту мысль подал доктор Джемс, и она пришлась по душе набожному Карру.)
— Ах, да, позовите кого-нибудь.
Это не повредит, — сказала Эйлин; в эту минуту ей вспомнились ее родители, люди до крайности религиозные.
— Но пусть на панихиде будет не слишком много народу — человек пятьдесят, не больше… Карр тотчас сообщил Джемисону, а также сыну и дочери Каупервуда, что они могут взяться — за устройство похорон — пусть делают все так, как считают нужным.
Услышав это, доктор Джемс вздохнул с облегчением и поспешил оповестить о предстоящей церемонии многочисленных знакомых и почитателей Каупервуда.
72
Многие друзья и знакомые Каупервуда заезжали в тот день и на следующее утро в его дворец на Пятой авеню, и те из них, кто попал в список Бакнера Карра, допускались к гробу, стоявшему в просторном зале второго этажа.
Остальным же предлагали присутствовать при погребении, которое должно было состояться на следующий день в два часа на Гринвудском кладбище.
Тем временем сын и дочь Каупервуда навестили Эйлин и условились с нею, что они поедут все вместе в первой карете, сразу же за гробом.
А все нью-йоркские газеты крупным шрифтом напечатали сообщения о безвременной, как это принято называть, кончине Фрэнка Алджернона Каупервуда, который всего полтора месяца назад вернулся в Нью-Йорк.
Принимая во внимание слишком обширные связи и знакомства покойного, писали газеты, на похороны будут допущены лишь ближайшие друзья семьи, — впрочем, это не помешало толпам любопытных явиться на кладбище.
Итак, на следующий день, в двенадцать часов, погребальная процессия начала выстраиваться перед дворцом Каупервуда.
Кучки зевак собирались на ближних улицах, чтобы посмотреть на это зрелище.
Сразу за катафалком ехала карета, в которой сидели Эйлин, Фрэнк Каупервуд-младший и дочь Каупервуда Лилиан Темплтон.
А дальше, одна за другой, цепочкой потянулись остальные кареты и, медленно проследовав по широкой улице, под нависшим свинцовым небом, въехали в ворота Гринвудского кладбища.
Широкая аллея, усыпанная гравием, подымалась по отлогому холму; ее окаймляли старые ветвистые деревья, за которыми виднелись ряды надгробных плит и памятников.
Подъем все продолжался; примерно через четверть мили процессия свернула вправо, а через несколько сотен шагов меж высоких деревьев показался склеп — суровый и величественный.
Он стоял в полном уединении — вокруг ближе чем на тридцать футов не было ни единого памятника, — серое, строгое сооружение, северное подобие древнегреческого храма.