Человек может восседать на троне и быть совершенно от всего отрешенным, а другой и в рубище может быть всецело занят собой.
Но если человек обладает даром духовной прозорливости, если его озаряет свет Атмана, — все сомнения его рассеиваются.
Он не содрогается, совершая то, что неприятно, и не стремится делать то, что приятно.
Нет такого человеческого существа, которое могло бы жить в полной бездеятельности, но про того, кто отдает плоды своих деяний, можно сказать, что он достиг отрешенности.
— О учитель, если б я могла овладеть хотя бы крупицей этой мудрости! — воскликнула Беренис.
— Всякое познание, дочь моя, — продолжал гуру, — есть дар духа, и лишь тому, кто умеет быть благодарным в духе, познание раскрывается, словно лепестки лотоса.
От своих западных учителей ты узнаешь, что такое искусство и наука, восточные же учителя покажут тебе сокрытые тайны мудрости.
Истинно просвещенный человек не тот, который много знает, а лишь тот, кто владеет знанием сокрытой истины.
Лишь сокрытая истина оживляет бездушные факты и внушает сердцу человека отдать знание на пользу другим.
Не рассудком, а сердцем познаем мы бога.
Делай добро ради добра, и тогда ты достигнешь полной отрешенности.
— Я приложу все силы, чтобы научиться всем видам дыхания, учитель, — сказала Беренис.
— Я знаю достаточно об учении йоги, и я понимаю, что в этом — основа прозрения.
Я знаю, дыхание — это жизнь.
— Это не совсем верно, — сказал гуру.
— Если хочешь, я покажу тебе сейчас, что жизнь может быть там, где нет дыхания.
Он взял небольшое зеркало и протянул ей со словами:
— Когда я перестану дышать, поднеси это зеркало к моим губам и посмотри, потускнеет ли оно.
Он закрыл глаза; понемногу тело его становилось все более неподвижным и прямым, совсем как статуя, — казалось, он застыл, оцепенел.
Беренис, не сводя с него глаз, поднесла ладонь к его лицу.
Прошло несколько минут, и она почувствовала, что дыхание его стало тише.
Затем, к ее величайшему изумлению, оно прекратилось совсем.
Никакого следа!
Она подождала еще.
Потом взяла зеркало и поднесла его на несколько секунд к губам гуру.
Зеркало не потускнело.
Да, дыхания не было, и гуру казался каменным изваянием.
Беренис в волнении посмотрела на часы.
Прошло десять долгих минут, прежде чем она обнаружила у него признаки дыхания — оно становилось все ровнее и наконец стало совсем нормальным.
Гуру, казавшийся очень утомленным, открыл глаза и с улыбкой посмотрел на нее.
— Это чудо! — воскликнула Беренис.
— Я могу вот так задерживать дыхание по нескольку часов, — сказал гуру.
— А иные йоги могут не дышать месяцами.
Были даже такие, которых на недели и месяцы замуровывали в склепы, куда не проникает воздух, и они выходили оттуда живыми и здоровыми.
Кроме этого, — продолжал гуру, — существует еще одно испытание: можно подчинить своей воле биение сердца.
Я могу заставить сердце не биться, ибо, как ты, наверно, знаешь, дыхание и кровь нераздельны.
Но это я покажу тебе в другой раз.
Ты узнаешь со временем, что дыхание — это лишь проявление более сложной силы, обитающей в наших важнейших органах, но невидимой.
Когда сила эта покидает тело, дыхание, подвластное ей, тотчас останавливается, и наступает смерть.
Но, подчинив себе дыхание, тем самым ты подчиняешь себе в какой-то мере и эту сокрытую силу.
Но предупреждаю тебя, это — предмет изучения Раджа-йоги, а к нему мы подойдем лишь после того, как ты усвоишь Хата-йоги.
Сейчас ты, как видно, устала: иди отдохни и приходи завтра в такое время, когда сможешь приступить к занятиям.
Беренис поняла, что ее встреча с этим необычайным человеком на сегодня окончена.
Она неохотно рассталась с ним, — у нее было такое ощущение, словно она уходила от никем еще не тронутого и неисчерпаемого кладезя знаний.
Возвращаясь по той же каменистой тропе, которая привела ее сюда, Беренис ускорила шаги — за время пребывания в Индии она успела узнать, что ночь здесь наступает мгновенно; здесь нет, как в Европе и Америке, ленивого заката, когда солнце медлит над горизонтом. Темнота подкрадывается быстро и плотным покровом окутывает землю.
Подходя к Нагпуру, Беренис вдруг остановилась как завороженная, — так бесподобно хороша была священная гора Рамтек с ее сверкающими белыми храмами, словно парившими в вышине над всем этим краем.
Беренис задумчиво стояла, любуясь редкостной красотой пейзажа, прислушиваясь к монотонным ритмам индусских мантров, далеко разносившимся в прозрачном воздухе.
Беренис знала, что это поют священнослужители Рамтека: они собираются на исходе дня для молитвы и хором распевают свои священные гимны.
Сначала их пение доносилось до Беренис подобно тихому шепоту, нежному и приятному, но чем ближе она подходила к городу, тем явственнее оно становилось, и, наконец, железный ритм песнопений зазвучал, словно мерные удары в гигантский барабан.
И вдруг Беренис показалось, что сердце ее стало биться по-иному, в одном ритме с биением жизни в этой огромной, взыскующей бога стране, где дух ставят превыше всего, — и она поняла, что здесь она наконец обретет душевный покой.