И вот ясным, теплым октябрьским днем на пароходе «Холиуэл» они прибыли в Нью-Йорк прямо из Лиссабона и по реке Гудзон поднялись до причала у Двадцать третьей улицы.
Пароход медленно шел вдоль берега, знакомые очертания нью-йоркских громад заслоняли небо. Как непохоже все это на Индию, думала Беренис, какой разительный контраст!
Здесь чистые улицы, великолепные многоэтажные здания, могущество, богатство, самый изысканный комфорт, сытые, хорошо одетые люди, а там… Беренис чувствовала, что изменилась, но в чем — пока еще и сама не понимала.
Она видела голод в самой обнаженной, уродливой форме — и не могла этого забыть.
Не могла она забыть и выражения некоторых лиц, особенно детских — так смотрит затравленное, испуганное животное.
Что же можно тут сделать, изменить? Да и можно ли?
Но вот перед нею страна, где она родилась и выросла и которую любит больше всего на свете.
И сердце Беренис забилось быстрее при виде самых обыденных картин — несметного множества реклам, расписывающих гигантскими разноцветными буквами бесценные достоинства того, чему подчас на самом деле грош цена, толпы крикливых мальчишек-газетчиков, вереницы оглушительно гудящих такси, легковых автомобилей и грузовиков; и напыщенный вид путешествующего американского обывателя, которому, в сущности, едва ли есть чем кичиться.
Покончив с формальностями в таможне, Беренис и ее мать решили остановиться в отеле «Плаца» — по крайней мере на несколько недель; в такси они с радостью почувствовали: наконец-то они дома!
И как только они устроились у себя в номере, Беренис позвонила доктору Джемсу.
Ей не терпелось поговорить с ним о Каупервуде, о себе самой, об Индии — и не только о прошлом, но и о будущем.
Они встретились в кабинете Джемса, в его доме на Западной Восемнадцатой улице. Беренис была растрогана: Джемс принял ее очень тепло и дружески, с большим интересом слушал ее рассказ о том, где она побывала и что видела.
Доктор Джемс понимал, что Беренис интересует судьба состояния Каупервуда.
И хотя ему было неприятно вспоминать о том, как скверно исполнили свои обязанности душеприказчики Каупервуда, он счел своим долгом подробно рассказать Беренис обо всем, что произошло в ее отсутствие.
Прежде всего, несколько месяцев назад умерла Эйлин.
Беренис была потрясена: она всегда думала, что именно Эйлин выполнит волю Каупервуда и распорядится всем его имуществом, как он того хотел.
Она тотчас вспомнила, что Каупервуд всегда желал основать больницу.
— А как же с больницей, которую он собирался построить в районе Бронкс? — поспешно спросила она.
— Ну, из этого ничего не вышло, — отвечал Джемс.
— Слишком много стервятников набросилось под прикрытием закона на состояние Фрэнка после его смерти.
Со всех сторон посыпались иски, встречные иски, требования об отказе в праве выкупа закладных; даже состав душеприказчиков и тот был опротестован.
Большое количество акций — на четыре с половиной миллиона долларов — было признано обесцененным.
Пришлось выплачивать проценты по закладным, покрывать всевозможные судебные издержки, росли горы счетов, и в конце концов от громадного состояния уцелела едва десятая часть.
— А картинная галерея? — с тревогой спросила Беренис.
— Ничего не осталось, все продано с аукциона.
И дворец тоже продан — за неуплату налогов и тому подобное.
Эйлин принуждена была выехать оттуда и снять себе квартиру.
А потом она заболела воспалением легких и умерла.
Разумеется, все эти тревоги и огорчения лишь ускорили ее смерть.
— Какой ужас! — воскликнула Беренис.
— Как больно было бы Фрэнку, если б он знал!..
Столько сил стоило ему все это!
— Да, немало, — в раздумье заметил Джемс, — но никто не верил в его добрые намерения.
Куда там — даже и после смерти Эйлин в газетах все еще называли Каупервуда человеком сомнительной репутации, банкротом, чуть ли не преступником. Посмотрите, кричали они, его миллионы рассеялись как дым!
Одна статья так и называлась:
«Что посеешь…» Там говорилось, что деятельность Фрэнка потерпела полный крах… Да, немало было злобных заметок — и все потому, что, когда Фрэнк умер, от его богатства при попустительстве господ законников осталось одно воспоминание.
— Как это тяжело! Как ужасно, что из всех прекрасных начинаний Фрэнка так ничего и не вышло.
— Да, не осталось ничего, кроме могилы и воспоминаний.
Беренис рассказала Джемсу о своих занятиях восточной философией и о той внутренней перемене, которая произошла в ней.
Многое, что прежде казалось таким важным, теперь потеряло для нее всякое значение. Как терзалась она когда-то, опасаясь, что близость с Каупервудом может повредить ее положению в обществе.
А теперь ее несравненно больше тревожит трагическое положение индийского народа. И Беренис описала Джемсу то, что видела в Индии: бедность, голод, неграмотность и невежество. Многое, говорила она, порождено суеверием, давними религиозными и социальными предрассудками. Подумать только, страна понятия не имеет о социальном, техническом и научном прогрессе.
Джемс внимательно слушал, лишь по временам у него вырывалось:
«Ужасно!»,
«Неслыханно!». Когда Беренис кончила, он сказал:
— Разумеется, все, что вы говорите об Индии, верно.
Но боюсь, что и общественное устройство Америки и Англии тоже не безупречно.
Конечно, и здесь, в нашей стране, немало социальных зол и бедствий.
Если вы захотите как-нибудь пройтись со мной по Нью-Йорку, я покажу вам целые районы, где люди живут ничуть не лучше ваших индийских нищих. Я покажу вам заброшенных детей — они обречены, нормальное физическое и умственное развитие для них попросту невозможно.
Они рождены для бедности, и в бедности почти все они умирают, а годы, отделяющие их рождение от смерти, отнюдь нельзя назвать жизнью в подлинном смысле слова.
В наших фабричных, промышленных городах есть трущобы, где условия человеческого существования столь же невыносимы, как в Индии.