Не руганью, конечно, которою они осыпают вас, но фактами — если то, что они собрали и выдают за вашу биографию, это действительно факты.
А вы правда никогда не любили вашу первую жену?
— Не знаю. Вначале мне казалось, что любил.
Но, конечно, я был еще совсем мальчишкой, когда женился на ней.
— А теперешнюю вашу жену, миссис Каупервуд?
— Ах, Эйлин? Да!
Когда-то я был очень привязан к ней… — неожиданно признался он.
— Она для меня много сделала, очень много. А я не такой, чтобы забывать добро, Беви!
И в то время я был влюблен в нее. Сильно влюблен.
Но, конечно, я был еще очень молод. И в духовном отношении не так требователен.
Виновата в этом не Эйлин: просто это была ошибка неопытного человека.
— Мне становится немного легче, когда я слышу это от вас.
Вы вовсе не такой уж безжалостный, каким вас изображают.
Но все-таки я намного моложе Эйлин. И мне кажется, если бы я была уродом, вряд ли мои духовные качества сколько-нибудь заинтересовали бы вас.
Каупервуд усмехнулся.
— Верно! — сказал он.
— Не стану оправдываться в том, что я таков, какой я есть.
Умно уж там или глупо, но я в жизни руковожусь только эгоистическими соображениями. Потому что, как мне кажется, человеку, в сущности, больше и нечем руководствоваться.
Может быть, я ошибаюсь, но мне сдается, что большинство из нас поступает именно так.
Возможно, что существуют какие-то другие интересы, которые стоят выше своих, личных, но когда человек действует на пользу себе, он тем самым, как правило, приносит пользу и другим.
— Я, кажется, согласна с этой точкой зрения, — отвечала Беренис.
— Мне хотелось бы, чтобы вы поняли хорошенько одно, Беви, — ласково улыбнувшись, продолжал Каупервуд, — это то, что я ничуть не пытаюсь ни преуменьшать, ни скрывать ни единой обиды, которую я кому-нибудь причинил.
Жизнь идет, человек меняется, и огорчения при этом неизбежны.
Мне просто хочется рассказать вам, как, на мой взгляд, обстоит дело со мной, чтобы вы в самом деле поняли меня.
— Благодарю, — рассмеялась Беренис, — но вам вовсе незачем чувствовать себя так, точно вы стоите перед судьей и даете свидетельские показания.
— Да, вот именно, так примерно я себя и чувствую сейчас.
Но позвольте мне еще немножко рассказать вам об Эйлин.
Это существо любящее, эмоциональное, но в духовном отношении она никогда не была и не может быть тем, что мне нужно.
Я знаю ее хорошо и понимаю ее. И я всегда буду благодарен ей за все, что она делала для меня в Филадельфии.
Она не покинула меня и поддерживала меня в ущерб своей собственной репутации.
И вот поэтому и я не покидаю ее, хоть и не могу любить ее так, как любил когда-то.
Она носит мое имя, живет в моем доме.
Она считает себя вправе владеть и тем и другим.
Он выжидательно посмотрел на Беренис.
— Вы, конечно, понимаете это? — спросил он.
— Да, да! — воскликнула Беренис. — Конечно, понимаю.
И, пожалуйста, не думайте, я не собираюсь доставлять ей никаких огорчений.
Я пришла к вам совсем не за этим.
— Вы очень великодушны, Беви, но вы несправедливы к себе! — сказал Каупервуд.
— Я хочу, чтобы вы знали, как много вы значите для всего моего будущего.
Вы, может быть, еще не понимаете этого, но я хочу сказать вам об этом вот сейчас, здесь.
Не зря я мечтал о вас и не упускал вас из виду в течение восьми лет.
Это значит, что я люблю вас и люблю крепко.
— Я знаю… — мягко ответила она, глубоко тронутая этим признаньем.
— Все эти восемь лет я видел перед собой идеал.
Это были вы.
Он замолчал. Ему хотелось сжать ее в своих объятьях, но что-то словно предостерегало его: сейчас этого нельзя.
Он сунул руку в карман жилета и вытащил тоненький золотой медальон, величиной в серебряный доллар. Он открыл медальон и протянул ей.
На внутренней стороне был маленький портрет Беренис — двенадцатилетняя девочка, тоненькая, хрупкая, высокомерная, сдержанная, серьезная — такой же она осталась и теперь.
Беренис взглянула и сразу вспомнила — ведь этот снимок еще того времени, когда они жили с матерью в Луисвиле и мать ее была женщиной с положением и со средствами.