Толлифер, при всем своем исключительном самомнении, не мог не разволноваться, до такой степени он был заинтригован.
— Разумеется, мистер Каупервуд. Я буду совершенно точен, — ни секунды не раздумывая, отвечал он.
Что бы это такое могло быть?..
Наверно, срочное распространенье каких-нибудь акций?
Да он с восторгом ухватится за такое дело.
Сидя у себя в номере, Толлифер раздумывал об этом неожиданном телефонном звонке и старался припомнить, что он такое недавно читал про Каупервуда.
Много о нем писали в газетах, целые столбцы; да, что-то насчет того, как чета Каупервудов пыталась втереться в высшее нью-йоркское общество и как у них это не вышло… в чем-то его там изобличили.
Но мысли Толлифера сами собой возвращались к загадочному звонку, к тем необыкновенным возможностям и новым знакомствам, которые могут за ним воспоследовать, и его охватывало чувство радостного волнения и подъема.
Он подходил к зеркалу и внимательно разглядывал свою физиономию и всего себя; затем открыл шкап и так же внимательно осмотрел свои костюмы.
Побриться надо будет в парикмахерской, да кстати уж и костюм надо будет отдать почистить и отутюжить.
Пожалуй, сегодня вечером уж не стоит выходить. Лучше отдохнуть хорошенько, чтобы завтра утром выглядеть посвежее.
В половине одиннадцатого он явился к Каупервуду в контору выбритый, выглаженный, освеженный, словом, такой, каким он уже давно не бывал.
Ведь, может статься, это — поворот в жизни!
Так по крайней мере он надеялся и именно с таким чувством вошел в кабинет и увидел перед собой великого человека, восседавшего за необъятным письменным столом из палисандрового дерева.
И тут Толлифер сразу съежился и почувствовал себя весьма неуверенно, потому что человек, сидевший перед ним, хотя его никак нельзя было упрекнуть в недостатке учтивости и даже некоторой дружелюбной приветливости, был до такой степени недосягаем, что невольно удерживал вас на расстоянии.
«Да, — подумал Толлифер, — сразу видно, сильный человек; какое красивое властное лицо, и эти большие пронизывающие и в то же время совершенно непроницаемые светлые глаза, и руки какие сильные, красивые, а на правой руке, на мизинце, простое золотое кольцо…»
Это кольцо много лет назад подарила Каупервуду Эйлин. Он тогда сидел в филадельфийской тюрьме, докатившись до самой последней, самой крайней ступени своего падения (потом он уже снова пошел в гору), и Эйлин подарила ему это кольцо в знак своей неугасимой, неизменной любви. С тех пор Каупервуд никогда его не снимал.
И вот теперь он собирается нанять этого подозрительного молодчика со светскими замашками и поручить ему заботиться о своей жене, развлекать ее, чтобы она не мешала ему, Каупервуду, спокойно наслаждаться обществом другой женщины.
Ну как это можно назвать — действительно разложение.
Он и сам это понимает — но что ему остается делать?
Ведь он идет на это, потому что иначе поступить нельзя, потому что его вынуждает к этому сама жизнь, условия, созданные ею, которые подчиняют себе и его и других людей, и изменить тут ничего нельзя.
Слишком поздно.
А раз другого выхода нет — нечего церемониться. Надо действовать решительно, беспощадно, так, чтобы никто не смел пикнуть, и тогда все признают твой способ действий как нечто совершенно неизбежное.
Каупервуд смерил Толлифера спокойным холодным взглядом и, указывая ему на стул, сказал:
— Садитесь, пожалуйста, мистер Толлифер.
Я позвонил вам потому, что хочу поручить вам одно дело, для которого требуется человек с большим тактом и со светскими навыками.
Подробней я остановлюсь на этом потом.
Признаюсь, что прежде чем позвонить вам, я навел о вас кое-какие справки, чтобы познакомиться с вашей биографией и с вашим теперешним положением; я сделал это, разумеется, не с целью повредить вам, уверяю вас.
Напротив.
Я полагаю, что могу быть вам полезен, если вы, со своей стороны, сумеете оказаться полезным мне.
И тут он поглядел на Толлифера с такой располагающей улыбкой, что Толлифер, хоть и несколько неуверенно, тоже улыбнулся в ответ.
— Надеюсь, что в этих справках, которые вы навели обо мне, не нашлось ничего столь предосудительного, чтобы вы сочли наш разговор излишним, — робко сказал он.
— Я готов признать, что я не всегда вел что называется строго благопристойный образ жизни.
Боюсь, что я для этого не создан.
— По-видимому, не созданы, — чрезвычайно любезно и сочувственно отозвался Каупервуд.
— Однако, прежде чем судить об этом, мне бы хотелось, чтобы вы совершенно чистосердечно и откровенно рассказали мне все о себе.
Дело, которое я имею в виду, требует безусловно, чтобы я знал о вас решительно все.
И он очень приветливо посмотрел на Толлифера, как бы ободряя его. Толлифер честно, ничего не прикрашивая, рассказал ему в немногих словах историю своей жизни с самого детства.
Каупервуд слушал его с интересом и пришел к заключению, что этот тип, пожалуй, даже несколько лучше, чем можно было предположить, что он вовсе не такой уж расчетливый, а скорее — славный малый, бесшабашная голова, кутила, но отнюдь не хитрый и не своекорыстный человек.
Поэтому Каупервуд решил, что может говорить с ним гораздо более откровенно, чем собирался вначале.
— Итак, значит, говоря о финансах, вы сейчас очутились на мели?
— Д-да, в этом роде, — криво усмехнувшись, отвечал Толлифер.
— Сказать вам по правде, я по-настоящему никогда с этой мели и не съезжал.
— Да, там всегда тесновато, много на ней народу толчется, — философически заметил Каупервуд.
— Но скажите мне, а вот последнее время вы действительно пытались выкарабкаться и снова войти в те круги, в которых вы когда-то бывали раньше?
Горькая гримаса, словно тень, промелькнула по лицу Толлифера.
— Да. Пытался, — с усилием выговорил он. И снова на губах у него появилась та же кривая и немножко саркастическая усмешка.
— Ну и как? Идет дело на лад?
— Д-да, поскольку я сейчас в таком положении, похвастаться, в сущности, нечем.
В том кругу, в котором я раньше вращался, надо иметь не такие деньги, как у меня сейчас, а много больше.