В Нью-Йорке и в Лондоне у него были весьма обширные знакомства.
Каупервуд знал это и понимал, что Джеркинс ему еще может пригодиться; однако сейчас он не находил нужным раскрывать перед ним карты и ограничивался только намеками, полагая, что этого вполне достаточно, чтобы побудить Джеркинса броситься вдогонку за Гривсом и Хэншоу и постараться прийти с ними к соглашению. Пожалуй, он даже способен отправиться в Лондон, а если так… то в смысле рекламы лучшего агента и желать нечего.
15
И действительно, не прошло и недели со дня отъезда мистера Гривса и мистера Хэншоу, как Джеркинс уже покатил вслед за ними в Лондон: его била лихорадка, до такой степени ему не терпелось стать непосредственным участником этой грандиозной авантюры, которая наконец-то принесет ему желанные миллионы.
Хотя первый шаг, сделанный Каупервудом на пути к приобретению линии Чэринг-Кросс, иначе говоря его разговор с Гривсом и Хэншоу, не принес тех результатов, на которые он, казалось бы, рассчитывал, это отнюдь не поколебало его намерений; Сиппенс прислал ему достаточное количество весьма интересных сведений, и Каупервуд твердо решил добиться концессии на постройку подземной линии в Лондоне, даже в том случае, если у него ничего не выйдет с линией Чэринг-Кросс.
В связи с этим у него дома происходили совещания, устраивались званые обеды, и у Эйлин создавалось впечатление, что супруг ее понемножку возвращается к прежнему образу жизни, к той прежней жизни в Чикаго, о которой у нее сохранились самые счастливые, самые яркие воспоминания.
Она иногда спрашивала себя: а не могло ли так случиться, — мало ли чудес на свете! — что эта чикагская катастрофа подействовала на него отрезвляюще и ему захотелось вернуть, хотя бы внешне, прежние отношения с ней; и даже если она для него уже ровно ничего не значит, для нее это все-таки утешение.
В действительности же Каупервуд с каждым днем все больше увлекался Беренис.
Он с удивлением открывал в ней новые, неожиданные черты. На нее иногда находила какая-то шаловливость, когда она становилась способной на всякие озорные выдумки, а ее здравомыслие не мешало внезапным удивительным сменам ее прихотливых настроений, и это всякий раз восхищало Каупервуда.
Однажды, еще в Чикаго, они поехали обедать в гостиницу, где они уже обедали несколько дней тому назад.
Когда они вышли из саней, Беренис предложила ему пройтись в рощу, и там на опушке, среди усыпанных снегом сосенок и молодых дубков, он вдруг увидел вылепленную из снега фигуру, которая, когда они подошли ближе, оказалась чуть-чуть карикатурной, но совершенно точной копией его самого.
Беренис нарочно приехала сюда рано утром и слепила этого снежного человека.
Вместо глаз она вставила два блестящих голубовато-серых камешка, а нос и рот сделала из сосновых шишек, очень ловко подобрав их по форме и по величине.
Еще накануне она стащила у Каупервуда одну из его шляп, и шляпа эта, лихо сдвинутая на затылок снежной фигуры, как-то особенно подчеркивала сходство с Каупервудом.
Когда этот двойник внезапно вырос перед ним, среди деревьев, освещенный закатными лучами огненно красного солнца, Каупервуд даже вздрогнул от неожиданности.
— Что это, Беви?
Как это тебе пришло в голову?
Да когда же ты успела это сделать, плутовка?
— И он расхохотался. Снежный Каупервуд смотрел на него совсем как живой, прищурив глаз, и нос торчал у него необыкновенно внушительно.
— Сегодня утром, — сказала Беренис.
— Приехала сюда одна и вылепила моего милого человечка.
— А здорово похоже на меня! — с удивлением заметил Каупервуд.
— И долго ты возилась с этим чучелом?
— Час наверно. Не больше. Она отступила на шаг и с гордостью посмотрела на свое творение.
Затем, выхватив у Каупервуда трость, приставила ее сбоку к снежной фигуре, набалдашником к карману, который был изображен при помощи мелких камешков.
— Посмотри, какой красавчик!
Весь из снега, шишек и каменных пуговок. Она приподнялась на цыпочки и поцеловала снежное чучело в губы.
— Беви!
Если ты хочешь целоваться… — Каупервуд схватил ее в объятья, и ему казалось, что он держит в руках какого-то лесного эльфа.
— Беренис! Ты меня с ума сводишь!
Признайся, ты дух лесной, колдунья или волшебница?
— А ты не знал? И она откинулась и потянулась к его лицу обеими руками, раздвинув пальцы.
— Я колдунья, да, да. И я могу обратить тебя в снег и лед. И, пристально глядя на него, она тянулась к его лицу тонкими пальцами.
— Беренис!.. Что с тобой, брось дурить!
А знаешь, мне кажется, ты сама заколдована.
Но ты можешь колдовать надо мной, сколько угодно. Только… не покидай меня! И, крепко прижав ее к груди, он поцеловал ее.
Но Беренис вырвалась из его объятий и снова подбежала к снежной фигуре.
— Ну вот! — воскликнула она. — Ты все испортил.
Оказывается, он — не настоящий.
А я-то старалась сделать его совсем живым.
Он был такой большой, холодный. И стоял здесь и ждал меня.
А теперь надо его уничтожить, бедняжку, чтобы никто не видел его и не знал, кроме меня.
И, схватив трость Каупервуда, она ударила ею со всего размаха и развалила фигуру.
— Вот видишь: я тебя сотворила, и я же тебя и уничтожаю.
И она, смеясь, разбрасывала снег своими затянутыми в перчатки ручками. А Каупервуд смотрел на нее с восхищением.
— Ну, идем, Беви, радость моя!
Как ты сказала?
Ты меня сотворила, ты и уничтожаешь? Хорошо, я согласен, только не покидай меня.
Ты знаешь, с тобой я словно переношусь в какие-то неведомые края, точно ты передо мной новый мир открываешь — чудесный, непонятный, твой собственный! И для меня это такое счастье — окунуться в него!
Ты мне веришь, Беви?