Как это не похоже на то, что сталось с ними теперь! И сколько пришлось ей вынести из-за этой перемены!
Она смотрела на свою карточку, и светлые воспоминания проносились перед ней.
— Откуда у вас эта карточка? — спросила она наконец.
— Я увидел ее на письменном столе у вашей матушки в Луисвиле и взял ее себе.
Только она, конечно, была не в этой оправе. Это уж я сам сделал потом.
— Он бережно закрыл крышку медальона и спрятал его в карман.
— Вот я и не расстаюсь с ней с тех пор. Всегда и везде она со мной!
Беренис улыбнулась.
— Надеюсь, вы ее никому не показываете!
Ведь я там совсем еще дитя.
— И дитя это стало моим идеалом.
А теперь более чем когда-либо.
Конечно, я знал немало женщин на своем веку, и мои отношения с ними складывались по-разному.
Но независимо от этого у меня всегда было более или менее определенное представление о том, что мне на самом деле нужно; я всегда мечтал вот о такой сильной, отзывчивой, возвышенной девушке, как вы.
Думайте обо мне что угодно, но судите меня отныне по моим поступкам, а не по словам.
Вы сказали: «Я пришла к вам, потому что мне кажется, что я вам нужна».
И это правда. Да, вы мне нужны.
Она положила руку ему на плечо.
— Я решила, — спокойно промолвила она.
— Самое лучшее, что я могу сделать в моей жизни, это помочь вам.
Но ведь мы… я… никто из нас не имеет возможности поступать именно так, как нам хочется.
Вы и сами это знаете.
— Еще бы!
Но я хочу, чтобы вам было хорошо со мной, и хочу, чтобы и мне было хорошо с вами.
И, конечно, мне не может быть хорошо, если вы будете расстраиваться.
Здесь, в Чикаго, особенно теперь, мне нужно быть крайне осторожным. И вам тоже.
Поэтому нам сейчас надо будет расстаться, и вы вернетесь к себе в отель.
Но завтра, так около одиннадцати, я надеюсь, вы позвоните мне.
И тогда мы встретимся и сможем обо всем как следует поговорить.
Но подождите минутку.
Он взял ее за руку и повел в свою спальню.
Закрыв дверь, он подошел к красивому кованому сундуку, который стоял в углу комнаты.
Подняв крышку, он вынул оттуда три небольших подноса с коллекцией древних греческих и финикийских колец и поставил их перед Беренис.
— Ну выбирайте! Каким кольцом вы обручитесь со мной? — сказал он.
Снисходительно и немножко небрежно, как все, что она ни делала, — ибо она была из тех, кого нужно упрашивать, а не из тех, кто умеет просить, — Беренис стала разглядывать и перебирать кольца, восклицая невольно, когда ей попадалось какое-нибудь, особенно поразившее ее.
— Цирцея, наверно, выбрала бы вот эту свернувшуюся серебряную змейку, — промолвила она.
— А Елена — вот эту гирлянду цветов из зеленой бронзы.
Я думаю, что Афродите, наверно, понравилась бы эта согнутая рука и пальчики, крепко сжавшие камень.
Но я хочу выбрать не просто самое красивое.
Я возьму себе вот эту потускневшую серебряную ленту.
В ней чувствуется и сила и красота.
— Всегда что-нибудь придумает, чего никак не ожидаешь! — воскликнул Каупервуд.
— Ах, Беви! Вы бесподобны.
Он нежно поцеловал ее и надел кольцо ей на палец.
2
Как много сделала Беренис для Каупервуда, явившись к нему в момент его поражения, можно судить по тому, что она возродила в нем веру в неожиданное и, более того — веру в свою счастливую звезду.
Ибо Каупервуд угадывал в ней существо эгоистическое, уравновешенное, скептическое, но, конечно, не столь грубое, а много более возвышенное, чем он сам.
Если он жаждал денег ради того, что они могут дать, — то есть ради власти, дабы пользоваться ею, как ему вздумается, — Беренис жаждала получить с их помощью возможность выразить свою одаренную натуру и удовлетворить тем самым свои эстетические запросы.
Ей хотелось достичь этого не столько в той или иной форме искусства, сколько в самой жизни, так, чтобы и она сама и вся жизнь ее стали как бы воплощением искусства.
Она часто думала, что, будь у нее много, очень много денег и большие возможности, — чего бы она только ни сделала, дав волю своей изобретательности.