— Ну что у вас нового, господин благочестивый методист?
Я кстати что-то читал сегодня утром по поводу вашего выступления, в Стикни, что ли?
— А-а, вы про это, — пробормотал Джонсон, в волнении застегивая пуговицы своего рабочего сюртука из черной шуршащей материи. Он был очень польщен тем, что Стэйн все же обратил внимание на заметку.
— У нас, знаете, вышел спор между священниками двух церквей в нашем приходе, так вот мне пришлось их мирить.
А потом меня попросили сказать речь. Ну, я и воспользовался случаем, прочел им маленькое нравоученье.
— И он, вспомнив об этом, гордо выпрямился и принял весьма внушительный вид.
Стэйн, конечно, сразу заметил это.
— Вам бы, Джонсон, в парламенте выступать или в суде, — шутливо сказал он.
— Но только я, знаете, посоветовал бы вам начать с парламента.
Мы здесь без вас пока еще никак не управимся, жалко вас отдавать в суд.
И он, добродушно посмеиваясь, посмотрел на Джонсона, а Джонсон весь просиял, довольный и растроганный.
— Да я, признаться, давно уже подумываю о парламенте.
И наши дела здесь много бы от того выиграли.
Райдер и Бэллок только и толкуют об этом.
И Райдер, по правде сказать, прямо-таки требует, чтобы я выставил свою кандидатуру в его округе на сентябрьских выборах.
Он считает, что я непременно пройду, надо только разок-другой выступить с речью.
— Ну, а почему бы и нет?
Лучше вас кандидата и не сыщешь.
И у Райдера, знаете, там большое влияние.
Я вам серьезно советую.
И если я или кто-нибудь из моих друзей сможем вам быть чем-нибудь полезны, вам надо только сказать.
Я с удовольствием все сделаю.
— Вы очень добры, и, поверьте, я очень признателен вам.
Да вот, кстати сказать, у меня сегодня в конторе… — тут Джонсон сразу понизил голос и перешел на конфиденциальный тон, — произошло кое-что для вас весьма небезынтересное.
Он замолчал, вытащил носовой платок, высморкался. Стэйн смотрел на него с любопытством.
— Что это у вас за секреты?
Ну-ка, выкладывайте! — Ко мне сегодня явились два субъекта: Виллард Джеркинс, американец, и Биллем Клурфейн, голландец.
Агенты, маклеры: Клурфейн — в Лондоне, а Джеркинс — в Нью-Йорке.
Рассказали мне кое-что весьма любопытное.
Вы помните опцион на акции Чэринг-Кросс, который мы продали за тридцать тысяч Гривсу и Хэншоу?
Стэйн, которого несколько забавлял таинственный тон Джонсона, сразу заинтересовался. Он швырнул отчет, который держал в руках, снял ноги со стола и пристально посмотрел на своего компаньона.
— Опять эта проклятая Электро-транспортная!
Ну что там еще такое?
— По-видимому, они только что ездили в Нью-Йорк, — продолжал Джонсон, — и вели там переговоры с этим архимиллионером Каупервудом.
Похоже, они предложили ему половину своего тридцатитысячного опциона за то, чтобы он достал деньги на постройку дороги.
— Джонсон презрительно усмехнулся.
— Ну а сверх того он потом должен был бы уплатить им еще сто тысяч фунтов за их строительные работы.
Тут они переглянулись и многозначительно хмыкнули.
— Разумеется, он отказался, — продолжал Джонсон.
— Однако он, по-видимому, не прочь приобрести Чэринг-Кросс, при условии, что он получит полный контроль, то есть все или ничего.
Судя по тому, что рассказывают эти двое, он как будто интересуется такой реорганизацией транспорта, о которой мы с вами здесь думаем вот уже десять лет.
Из Чикаго его, как вы знаете, выставили.
— Да, это я знаю, — сказал Стэйн.
— Между прочим, я тут прочел о нем статью, которую эти господа оставили мне.
Вот она, — и, вытащив из кармана, Джонсон развернул страницу «Нью-Йорк сан», всю середину которой занимал громадный, сделанный пером и очень похожий портрет Каупервуда.
Стэйн расправил страницу и стал внимательно вглядываться в портрет.
— Очень занятная физиономия, — сказал он, переводя взгляд на Джонсона. — Как по-вашему? Энергичная, волевая…
И снова уткнувшись в газету, он стал пробегать глазами таблички и схемы, изображающие чикагские предприятия Каупервуда.
— Двести пятьдесят миль… и все это в течение двадцати лет.
— Затем он прочитал столбец с описанием его нью-йоркского дома.