А так как достать наличными такую громадную сумму — девяносто тысяч — дело нелегкое, Хэншоу решил, что куда проще было бы пойти к Джонсону и в правление Электро-транспортной компании и рассказать им все начистоту.
Джонсон может созвать директоров, пригласить Каупервуда и его с Гривсом и оформить передачу прав за денежки Каупервуда.
Эта идея показалась ему как нельзя более заманчивой.
— Я полагаю, что для обеих сторон всего целесообразнее было бы оформить передачу из рук в руки за один раз, — сказал он и тут же объяснил Каупервуду, каким образом это можно сделать, умолчав, разумеется, почему ему кажется это удобным.
Но Каупервуд отлично понял и то, о чем Хэншоу предпочел умолчать.
— Хорошо, — сказал он, — если вы беретесь уладить это с вашими директорами, я не возражаю.
Все это займет буквально несколько минут.
Вы передаете мне ваш опцион и ценные бумаги государственного банка на шестьдесят тысяч или соответствующую расписку на эти бумаги, и я тут же передаю вам чеки на тридцать и на шестьдесят тысяч.
А сейчас, я думаю, нам остается только набросать текст временного соглашения и вы подпишете его.
И он тут же позвонил секретарю и продиктовал основные пункты.
— Итак, джентльмены, — сказал Каупервуд, когда все они подписали документ, — я бы хотел, чтобы мы с вами теперь чувствовали себя не как продавцы и покупатели, но как союзники, взявшиеся сообща делать весьма важное дело, которое всем нам принесет хорошие плоды.
Я даю вам слово отплатить за ваше ревностное сотрудничество не менее ревностным сотрудничеством со своей стороны.
— И он крепко пожал руки обоим.
— Быстро мы с вами это провернули! — сказал Гривс.
Каупервуд улыбнулся.
— Надо полагать, это вот и называется у вас в Америке «ускоренный темп»? — прибавил Хэншоу.
— Просто трезвый подход к делу со стороны всех участвующих, — сказал Каупервуд.
— Если это по-американски — хорошо, если по-английски — тоже хорошо.
По не забудьте, что в данном случае это достигнуто при участии одного американца и двух англичан.
Как только они ушли, Каупервуд послал за Сиппенсом.
— Уж не знаю, де Сото, поверите ли вы мне, — сказал он вошедшему Сиппенсу. — Я только что купил эту самую вашу Чэринг-Кросс.
— Купили! — воскликнул Сиппенс.
— Вот это здорово!
Он уже видел себя главным управляющим и организатором этой линии.
А Каупервуд в это время как раз думал, можно ли поручить такое дело Сиппенсу. Разве что на первое время, сдвинуть все это с места, а потом — вряд ли. Сиппенс такой непримиримый, заядлый американец, он, пожалуй, будет раздражать англичан, не сумеет ладить с воротилами лондонского финансового мира.
— Вот взгляните-ка, — сказал Каупервуд, протягивая ему лист бумаги, — предварительное, но тем не менее обязательное для обеих сторон соглашение Каупервуда с Гривсом и Хэншоу.
Сиппенс выбрал из пододвинутого ему Каупервудом ящика длинную в золотой обертке сигару и начал читать.
— Здорово! — воскликнул он, вынимая сигару изо рта и держа ее в вытянутой руке.
— Ну и шум поднимется, когда об этом прочтут в Чикаго, в Нью-Йорке, да и здесь тоже!
Да, черт возьми!
Это прогремит на весь мир, стоит вам только сообщить в здешнюю прессу!
— Вот об этом-то я и хотел поговорить с вами, де Сото.
Такая сенсация здесь, да еще сразу после моего приезда… Не знаю, какое это произведет впечатление… Боюсь, как бы это не отразилось… да нет, не у нас в Америке, — пусть они там себе удивляются и негодуют, — а вот на ценах здешних концессий… Они могут подскочить, и, по всей вероятности, так оно и будет, едва только это просочится в печать.
— Он задумался.
— В особенности, когда они прочтут, какая сумма будет выложена на стол сразу за одну эту крошечную линию. Подумайте, сто тысяч фунтов… И мне ведь и в самом деле придется тут же приступить к постройке или потерять на этом около семидесяти тысяч.
— Верно, патрон, — поддакнул Сиппенс.
— И сказать по правде, до чего все это бессмысленно, — задумчиво продолжал Каупервуд.
— Лет нам с вами уже не мало, и вот мы зачем-то ввязываемся в эту новую авантюру, которая — удастся она или нет — ничего, в сущности, для нас с вами особенно интересного не представляет.
Мы же не собираемся оставаться здесь навеки, де Сото, и ведь ни вы, ни я не нуждаемся в деньгах.
— Но вы же хотите построить дорогу, патрон?
— Да, я знаю, — сказал Каупервуд, — ну а что, собственно, нам это даст? Что человеку надо: поесть, выпить, развлечься, кто как умеет, вот, в сущности, и все.
Я просто удивляюсь, с чего мы вдруг так взбудоражились.
А вам это не кажется удивительным?
— Ну, что вы, патрон! Как я могу за вас говорить? Вы большой человек, и все, что вы делаете или не делаете, имеет значение.
Ну а я — я смотрю на это как на своего рода игру, в которой я тоже участвую.
Конечно, когда-то все это казалось мне гораздо более значительным, чем теперь.
Может быть, так оно и было, потому что, если бы я не работал, не пробивался, жизнь прошла бы мимо меня; я не сделал бы многого того, что мне удалось сделать.
И вот в этом-то, по-моему, вся суть: все время что-нибудь да делать.
Жизнь — это игра, и хотим мы этого или нет, а приходится в ней участвовать.
— Так, так, — сказал Каупервуд, — ну, скоро вам придется напрячь все силы для этой игры, если мы возьмемся выстроить линию в срок.