И ведь это именно такие люди, как вы, и дают им возможность грабить.
— Разве уж здесь так плохо? — чувствуя себя польщенной, улыбнулась Эйлин.
— А я, признаться, даже не обратила внимания.
Да и где, собственно, можно было бы еще остановиться?
Он ткнул пальцем в шелковый абажур высокой алебастровой лампы.
— Смотрите, винное пятно!
А вот кто-то тушил папироски об этот так называемый гобелен.
И я, знаете, не удивляюсь!
Эйлин очень забавляла эта истинно мужская придирчивость.
— Да полно вам, — смеясь, сказала она. — Мы могли бы попасть в какую-нибудь гостиницу, где во сто раз хуже.
И, знаете, мы заставляем ждать ваших гостей.
— Да, верно.
Интересно, пробовал ли когда-нибудь этот шейх наше американское виски?
Вот мы сейчас это узнаем!
Ресторан «Максим» в 1900 году.
Навощенные до зеркального блеска черные полы отражают красные, в помпейском стиле, стены, вызолоченный потолок и переливающиеся огни трех огромных хрустальных люстр с бесчисленными подвесками.
Массивные входные двери и еще дверь в глубине; все остальное пространство вдоль стен уставлено красновато-коричневыми диванчиками, и перед каждым маленький уютный столик, сервированный для ужина. Интимная, типично французская атмосфера, — она словно завладевает вашими чувствами, рассудком и погружает вас в сладостное забытье, которого все жаждут, все ищут в наши дни и обретают только в одном единственном месте — в Париже.
Едва только вы входите — вы сразу переноситесь в какой-то блаженный мир видений: лица, типы, костюмы, пестрая сутолока, смешение всех национальностей, пышный парад богатства, славы, титулов, могущества, власти — и все это туго затянуто в привычную, традиционную форму светских условностей, кичится ими и вместе с тем жаждет освободиться от них. Потому-то и стекается сюда эта роскошная публика, ибо здесь, не нарушая светской благопристойности, она может вдосталь насладиться непристойным зрелищем — главной приманкой программы светских увеселений.
Эйлин, замирая от восторга, с любопытством смотрела на всю эту публику, чувствуя, что и на нее тоже смотрят.
Как, собственно, и предвидел Толлифер, друзья его несколько запоздали.
— Наверно, этот шейх плутает где-нибудь, он первый раз в Париже, — сказал он.
Но через несколько минут появились две пары — миссис Брэйнерд со своим греком и миссис Торн со своим арабом.
Шейх привлек всеобщее внимание, по столикам пронесся шепот, послышались возгласы, — ему смотрели вслед, оборачивались. Толлифер с важным видом принялся командовать полудюжиной официантов, которые, как мухи, кружили вокруг стола.
Шейх, к великому удовольствию Толлифера, сразу устремился к Эйлин.
Ее округлые формы, золотистые волосы и белая кожа пленили его сильней, чем тонкая и менее пышная грация миссис Брэйнерд или миссис Торн.
Он никого не замечал, кроме Эйлин, и, усевшись около нее, стал атаковать ее учтивейшими расспросами.
Откуда она приехала?
А ее супруг — он, наверное, тоже миллионер, как и все американцы?
Не подарит ли она ему на память одну из своих роз?
Ему так нравится этот темно-красный цвет!
Была ли она когда-нибудь в Аравии?
Ей бы наверное понравилась кочевая жизнь бедуинов.
Аравия необычайно красивая страна!
Эйлин, чувствуя на себе пристальный взгляд его пылающих черных глаз, поглядывала на его смуглое лицо с длинным горбатым носом, красиво подстриженной холеной бородкой — и сладко робела.
Представить себя возлюбленной такого человека… Что сталось бы с ней, если бы она действительно поехала в Аравию и попала в лапы такого чудовища?
И хотя она улыбалась и отвечала на все его вопросы, ей было приятно чувствовать, что Толлифер и его друзья — здесь рядом, несмотря на то, что их насмешливые взгляды немножко задевали ее.
Шейх Ибрагим, выяснив, что она пробудет в Париже несколько дней, просил разрешения нанести визит… Он привез свою лошадь на парижские скачки, на Большой приз.
Миссис Каупервуд должна непременно пойти с ним, поглядеть на его лошадку.
А потом, может быть, они где-нибудь пообедают вместе.
Она, конечно, остановилась в отеле «Ритц»?
А-а… а он… у него особняк на улице Сайд, около Булонского леса.
Во время этой сцены Толлифер всеми силами старался очаровать Мэриголд, а та, кокетничая, подшучивала над его романтической привязанностью к Эйлин, хотя характер этой привязанности был для нее совершенно очевиден.
— Скажите, Брюс, — поддразнивала она его, — что же нам теперь, бедняжкам, останется делать, раз вы завели себе такую необъятно пышную пассию?
— Если речь идет о вас, вам стоит только шепнуть мне, и я к вашим услугам.
Не могу похвастаться, чтобы меня так уж сильно осаждали.
— Вот как!
Неужели бедняжка так одинок?
— Да, одинок. И больше, чем вы можете предположить, — грустно отвечал он.
— А как же насчет вашего супруга?
Он ничего не будет иметь против постороннего вмешательства?