Быть может, это было первое дуновение приближающейся старости.
Вечером после обеда он поделился своими планами с Беренис.
Он полагал, что ему, вероятно, придется взять с собой в Нью-Йорк Эйлин.
Ему предстоит принимать у себя массу народа, и, пожалуй, во всех отношениях будет удобнее, если жена будет с ним.
Ведь у него сейчас, можно сказать, все висит на волоске, и поэтому особенно важно сохранить добрые отношения с Эйлин.
37
Эйлин за месяц пребывания в Париже так изменилась, что, по единодушному мнению своих новых друзей, стала «совсем другим человеком».
Она сбавила двадцать фунтов в весе; румянец и блеск ее глаз стали ярче, а настроение бодрее; причесана она была а ля шантеклер, как выражалась Сара Шиммель; платья шила по моделям мосье Ришара, туфли у мосье Краусмейера, — словом, все шло так, как было задумано Толлифером.
У нее завязалась настоящая дружба с мадам Резштадт, а шейх немало забавлял ее, хотя его внимание было иногда уж слишком назойливым и утомительным.
Ему явно нравилась она сама, а не ее богатство и положение. Право, он, как видно, не прочь был завязать с нею роман.
Но этот его костюм — белый, из тончайшей шерсти, отделанный шелком и подпоясанный белым шелковым шнуром!
А маслянистые черные волосы, которые делали его столь похожим на дикаря!
А маленькие серебряные кольца в ушах!
А длинные и отнюдь не маленькие узкие туфли из красной кожи с загнутыми кверху острыми носами!
А этот ястребиный нос и темные глаза, которые словно видят вас насквозь!
Стоило появиться с ним рядом, все тотчас начинали глазеть на вас, словно и вы были каким-то седьмым чудом света.
Когда же Эйлин оставалась с ним вдвоем, она только и делала, что всячески старалась уклониться от его нежностей.
— Послушайте, Ибрагим, — говорила она, — не забывайте, что я замужем и люблю мужа.
Вы мне нравитесь, право нравитесь.
Но вы не должны просить меня о том, чего я не хочу и не стану делать, и если вы будете и дальше так себя вести, я вообще перестану с вами встречаться.
— Но, помилуйте, — настойчиво сказал он на вполне сносном английском языке, — у нас столько много общего.
Вы любите игру — я тоже.
Мы оба любим поговорить, покататься, поиграть в карты, ставить понемножку на скачках.
И все-таки вы, как и я, человек рассудительный, не… не…
— Ветреница? — подсказала Эйлин.
— Что это значит «ветреница»? — спросил он.
— М-м… не знаю, как вам сказать, — у нее было такое чувство, словно она говорит с ребенком.
— Непоседа, непостоянный… — она сделала неопределенный жест рукой, как бы желая изобразить нечто неустойчивое, непрочное, легковесное.
— Ах, вот что!
Гм!
Ветреница!
Вот как!
Понимаю!
Нет, вы не ветреница!
Ни-ни!
И вы мне нравитесь, очень.
Гм… гм… Очень, очень.
А я вам?
Вам нравлюсь я — шейх Ибрагим?
Это рассмешило Эйлин.
— Да, нравитесь, — сказала она.
— Только, по-моему, вы слишком много пьете.
И, конечно, вы вовсе не хороший человек — жестокий, эгоист и все такое… Но тем не менее вы мне нравитесь и…
— Тц… тц… тц, — зачмокал шейх.
— Это совсем немного для такого мужчины, как я.
Без любви я заснуть не могу.
— Ах, перестаньте говорить глупости! — воскликнула Эйлин.
— Лучше налейте себе чего-нибудь выпить, а потом уходите и возвращайтесь вечером: поедем вместе обедать.
Мне хотелось бы съездить еще раз к этому мистеру Сабиналю.
Так протекали дни Эйлин — в общем весело и приятно.