Затем появился Ибрагим и, не обращая на Каупервуда ни малейшего внимания, словно это был пастух с его пастбищ, стал усиленно ухаживать за Эйлин.
Каупервуд сначала несколько удивился, а потом даже заинтересовался.
Сверкающие глаза араба забавляли его.
«Любопытно! — сказал он себе.
— Толлифер в самом деле кое-чего добился.
А этот разряженный бедуин увивается за моей женой!
Занятный будет вечерок!»
В комнату вошла Мэриголд Брэйнерд.
Она понравилась ему, и он ей, по-видимому, тоже.
Но это обоюдное тяготение было вскоре нарушено появлением холодно-спокойной и экзотической мадам Резштадт, — она была закутана в кремовую шаль, перекинутую через плечо, длинные шелковые кисти ее спускались почти до полу.
Каупервуд одобрительно оглядел ее оливково-смуглое лицо, красиво обрамленное гладко причесанными черными волосами; тяжелые серьги из черного янтаря свисали у нее чуть не до плеч.
Мадам Резштадт, на которую он произвел сильное впечатление, как, впрочем, почти на всех женщин, приглядевшись к нему, сразу поняла, в чем несчастье Эйлин.
Этот человек не способен принадлежать одной женщине.
От этой чаши можно только пригубить и удовольствоваться уже такой малостью.
Эйлин следовало бы это понять.
Меж тем Толлифер, которому не сиделось на месте, не переставал твердить, что пора ехать, и, повинуясь его настояниям, вся компания отправилась к Орсинья.
Их ввели в отдельный кабинет с фонарем, — из его огромных распахнутых настежь окон открывался великолепный вид на собор Парижской богоматери и зеленый сквер перед собором.
Но едва только они вошли, у всех невольно вырвались возгласы удивления: в кабинете не было заметно и следов приготовлений к обеду — посредине стоял лишь простой деревянный стол, и притом даже не накрытый.
— Что за черт? — воскликнул Толлифер, который вошел последним.
— Ничего не понимаю.
Что-то тут не то.
Они ведь знали, что мы приедем!
Подождите, пожалуйста, я сейчас все выясню, — и, быстро повернувшись, он исчез.
— Право, ничего не понимаю, — сказала Эйлин.
— Мне казалось, что мы обо всем договорились.
Она нахмурилась, надув губы, и от этого стала еще привлекательней.
— Нас, очевидно, провели не в тот кабинет, — сказал Каупервуд.
— Они не ждут нас, а? — спросил шейх, обращаясь к Мэриголд, но тут дверь в соседнюю буфетную вдруг распахнулась и в кабинет ворвался клоун с чрезвычайно озабоченным лицом.
Это был настоящий Панталоне, длинный, нелепый, в традиционном одеянии, расшитом звездами и луной, с пышными рюшами вокруг шеи и запястий; на голове у него красовался остроконечный колпак, из-под которого во все стороны торчали всклокоченные волосы, на руках были огромные белые перчатки, на ногах — несуразные башмаки с острыми носами; уши его были вымазаны желтой краской, глаза подведены зеленым, щеки — багрово-красные.
Оглядевшись по сторонам с видом безумца, ввергнутого в пучину отчаяния, он воскликнул:
— Ах ты, боже мой!
Что за чертовщина!
Ах, леди и джентльмены!
Это же… право, это… Не нахожу слов!.. Ни скатерти!
Ни серебра!
Ни стульев!
Пардон!
Пардон!
Что же теперь делать?
Пардон, медам, месье, здесь какое-то недоразумение.
Сейчас что-нибудь придумаем… Эй!
Он хлопнул в ладоши и впился глазами в дверь, словно ожидая, что полчища слуг тотчас откликнутся на его зов, но напрасно — никто не показывался.
Он снова хлопнул в ладоши, склонил голову набок, прислушался.
Но из-за двери не доносилось ни звука, — тогда клоун повернулся к гостям, которые, наконец, поняли все и отступили к стенам, чтобы дать ему место.
Приложив палец к губам, клоун подошел на цыпочках к двери.
По-прежнему — ни звука.
Он быстро нагнулся, припал к замочной скважине — сначала одним глазом, потом другим, обернулся к гостям, скорчил невероятнейшую гримасу, снова приложил палец к губам и опять приник к замочной скважине.
Наконец, отпрянув от двери, он шлепнулся на живот, но мигом вскочил и попятился, уступая дорогу чинной и деловитой процессии официантов, которые появились из распахнувшихся дверей, неся скатерти, блюда, подносы с серебром и бокалами; они быстро принялись накрывать на стол, не обращая внимания на прыгающего вокруг и без умолку болтающего клоуна.
— Так, так! — восклицал он.
— Явились наконец?