Девушка была очень молода и необычайно привлекательна; тоненькая, среднего роста, она держалась свободно и уверенно.
Она была хороша собой и изящно одета.
— Так, значит, вы моя родственница? — с улыбкой спросил Каупервуд, впуская ее в комнату.
— Да, — спокойно ответила она.
— Я ваша родственница, хотя, быть может, вы этому сразу и не поверите.
Я внучка вашего дяди, брата вашего отца.
Только фамилия моя Мэрис.
А фамилия моей мамы была Каупервуд.
Он предложил ей кресло и сам сел напротив.
Она в упор разглядывала его — глаза у нее были серо-голубые, с металлическим блеском.
— Откуда вы родом? — поинтересовался он.
— Из Цинциннати, — последовал ответ. — Но моя мама родом из Северной Каролины, а ее отец родился в Пенсильвании — недалеко от того места, где родились и вы, мистер Каупервуд. Он из Дойлстауна.
— Правильно, — сказал Каупервуд.
— У моего отца в самом деле был брат, который когда-то жил в Дойлстауне.
К тому же, разрешите вам сказать, глаза у вас — каупервудовские.
— Благодарю, — проронила она, отвечая на его пристальный взгляд не менее пристальным взглядом.
Наступило недолгое молчание; потом она сказала, нимало не смущаясь тем, что он так бесцеремонно разглядывает ее:
— Вам может показаться странным, что я зашла к вам в такой поздний час, но, видите ли, я тоже живу в этом отеле.
Я балерина, и труппа, с которой я выступаю, гастролирует здесь эту неделю.
— Да неужели?
Как видно, мы, квакеры, стали проникать в самые чуждые для нас области.
— Да, — согласилась она и улыбнулась теплой, сдержанной и вместе с тем такой многообещающей улыбкой; в этой улыбке угадывалось и богатое воображение, и впечатлительность, и сильная воля, и чувственность.
И Каупервуд тотчас поддался ее обаянию.
— Я только сейчас из театра, — продолжала девушка.
— Я много читала о вас и видела ваши портреты в здешних газетах. Мне давно хотелось с вами познакомиться, вот я и решила зайти к вам не откладывая.
— Вы хорошо танцуете? — поинтересовался Каупервуд.
— А вы приходите к нам и посмотрите — тогда сможете сами судить.
— Я собирался утром уехать в Нью-Йорк, но если вы согласитесь позавтракать со мной, я, пожалуй, останусь.
— О, конечно соглашусь, — сказала она.
— А знаете, я уже много лет представляла себе, как я буду когда-нибудь разговаривать с вами, — вот так, как сейчас.
Однажды, года два назад, когда я нигде не могла получить работу, я написала вам письмо, но потом разорвала его.
Видите ли, я из бедных Каупервудов.
— И очень плохо, что вы его не отправили, — заметил Каупервуд.
— О чем же вы мне писали?
— Ну, что я очень талантливая и что я ваша двоюродная племянница.
И что если мне дадут возможность проявить себя, из меня наверняка выйдет незаурядная танцовщица.
Но сейчас я даже рада, что не отправила того письма: теперь мы встретились, и вы сами увидите, как я танцую.
Кстати, — продолжала она, не спуская с него своих лучистых серо-голубых глаз, — наша труппа будет выступать этим летом в Нью-Йорке, и, я надеюсь, там вы тоже придете посмотреть на меня.
— Если вы пленяете вашими танцами так же, как и вашей внешностью, вы должны пользоваться огромным успехом.
— Посмотрим, что вы скажете завтра вечером.
— Она сделала движение, словно собираясь встать и уйти, но потом передумала.
— Как, вы сказали, вас зовут? — наконец спросил он.
— Лорна.
— Лорна Мэрис, — повторил он.
— Вы и на сцене выступаете под этим именем?
— Да. Одно время подумывала, не изменить ли мне его на Каупервуд, чтоб вы услышали обо мне.
А потом решила, что такая фамилия подходит больше для финансиста, чем для танцовщицы.
Они продолжали внимательно разглядывать друг друга.
— Сколько вам лет, Лорна?
— Двадцать! — просто ответила она. — Вернее, будет двадцать в ноябре.