Она сразу разгадала его — ей достаточно было десять минут походить с ним вечером по парку и послушать, как он рассказывает о себе, чтобы понять, каковы его склонности и взгляды.
Как и Каупервуд, он считал свою судьбу вполне сносной и даже не желал ничего иного.
Что ж, он богат.
Знатен.
И не бездарен.
— Но сам я не сделал ровно ничего, чтобы добыть или заслужить хоть что-то из того, что у меня есть, — признался он.
— Этому нетрудно поверить, — рассмеялась Беренис.
— Но тут уж ничего не поделаешь, — продолжал он, словно не заметив ее реплики.
— Таков мир — все в нем несправедливо: одни одарены сверх меры, а у других нет ничего.
— Как это верно! — сказала Беренис, став вдруг серьезной.
— В жизни столько рокового и столько нелепого: бывают судьбы прекрасные, а бывают страшные, позорные, отвратительные…
Стэйн принялся рассказывать ей о себе.
Его отец хотел, чтобы он женился на дочери их соседа, тоже графа.
Но их не слишком влекло друг к Другу, деликатно заметил он.
А позже, в Кембридже, Стэйн решил во что бы то ни стало отложить женитьбу и сначала поездить по свету, чтобы лучше узнать жизнь.
— Но беда в том, — продолжал Стэйн, — что я слишком привык переезжать с места на место.
А в промежутках между большими путешествиями хочется еще побывать и в моем лондонском доме, и в парижском, и в Трегесоле, и в Прайорс-Кове, когда он никем не занят.
— А вот, по-моему, беда в другом: непонятно, что может делать одинокий холостяк со столькими резиденциями, — сказала Беренис.
— Они мне служат для развлечения; я люблю в них устраивать званые вечера и балы, — ответил он.
— У нас это очень принято, как вы сами, должно быть, заметили.
И избежать этого невозможно.
А кроме того, я, знаете ли, работаю, и порой очень усердно.
— Ради удовольствия?
— Да, пожалуй.
Во всяком случае это придает мне бодрости, создает какое-то внутреннее равновесие, которое, по-моему, идет мне на пользу.
И Стэйн начал излагать свою излюбленную теорию о том, что сам по себе титул очень мало значит, если он не подкреплен личными достижениями.
Сейчас всеобщее внимание привлекают прежде всего те, кто работает в области науки и экономики, а как раз экономика его особенно интересует.
— Но я совсем не о том хотел с вами говорить, — в заключение сказал он. — Давайте лучше поговорим о Трегесоле.
Это место, к счастью, слишком удаленное и слишком пустынное для обычного званого вечера или бала, поэтому, когда я хочу собрать много народу, мне приходится поломать себе голову.
Трегесол ничем не напоминает окрестности Лондона, ничего подобного вы там не увидите, — я часто пользуюсь им, как убежищем, куда можно скрыться от всех и вся.
Беренис сразу почувствовала, что он хочет установить с ней более близкие, дружеские отношения.
Быть может, самое лучшее — сразу же положить всему конец, вот сейчас, не сходя с места, отрезать пути ко всякому дальнейшему сближению.
Но как обидно, что она должна оттолкнуть от себя человека, который по-видимому, так широко смотрит на жизнь, — почти так же, как она сама.
И, глядя на шедшего рядом Стэйна, Беренис подумала, что он, пожалуй, способен дать волю чувству и побороть свои предрассудки, даже если она расскажет ему о своих отношениях с Каупервудом.
Ведь теперь он связан с Каупервудом делами и, пожалуй, относится к нему с достаточным уважением, чтобы уважать и ее.
Но к тому же Стэйн очень нравился ей.
Поэтому, чтобы избежать искушения, Беренис решила перевести разговор на другую тему и больше в этот вечер не возвращаться к Трегесолу.
Но на следующий день, когда они встретились рано утром за завтраком, — они собирались поехать кататься верхом, — этот разговор возобновился.
Стэйн сказал, что намерен сбежать в Трегесол — ему хочется отдохнуть несколько дней, а главное, спокойно обдумать некоторые серьезные финансовые проблемы, требующие его внимания.
— Видите ли, я взял на себя немалый труд, связавшись со строительством метрополитена, которое затеял ваш опекун, — признался он.
— Быть может, вам известно, что мистер Каупервуд разработал очень сложную программу и считает нужным заручиться моей помощью.
А я пытаюсь решить, смогу ли я быть ему в самом деле полезен.
Он умолк, словно выжидая, что она на это скажет.
Их лошади спокойно шли бок о бок. Беренис молчала, покачиваясь в седле: она твердо решила не высказывать собственных мыслей.
— Хоть мистер Каупервуд и мой опекун, — прервала она, наконец, молчание, — но его финансовая деятельность для меня тайна.
Меня куда больше интересуют чудесные вещи, которые можно приобрести за деньги, чем то, как эти деньги добываются.
И по лицу ее скользнула улыбка.
Стэйн на мгновение придержал лошадь и, повернувшись, внимательно посмотрел на Беренис. — Честное слово, мы с вами совершенно одинаково думаем! — воскликнул он.
— Я часто спрашиваю себя, зачем обременять себя всякими делами, когда так любишь красоту.
Подчас я даже злюсь на себя за это.