Я в самом деле расстался с ней.
Я вернулся к тебе.
Я готов все объяснить, а могу и не объяснять — как хочешь.
Но одного я непременно хочу — помириться с тобой, получить твое прощение и больше никогда не расставаться с тобой.
Ты можешь этому не верить, но я обещаю: подобные вещи больше не повторятся.
Разве ты этого не чувствуешь?
Неужели ты не поможешь мне хоть отчасти восстановить наши прежние честные и открытые отношения?
Подумай, чем мы были друг для друга!
Я могу помогать тебе, хочу и буду помогать, все равно — решишь ли ты порвать со мной или нет!
Неужели ты не веришь этому, Беви?
Они стояли под старыми деревьями на маленькой зеленой лужайке, спускавшейся к самой Темзе, — впереди виднелись низкие тростниковые кровли далекой деревушки, из труб подымался голубоватый дымок.
Все кругом дышало миром и тишиной.
Но не это занимало сейчас Каупервуда — он думал о том, что Беренис, хоть и сохраняет внешнее спокойствие и явно не намерена учинять скандал, ничего не простила ему.
В то же время он невольно сравнивал ее с другими женщинами — как вели бы они себя на ее месте, — Эйлин, например?
Беренис не дулась, не проливала слез, не устраивала сцен.
И однако — эта мысль впервые пришла ему в голову, — когда женщина глубоко, по-настоящему любит, она дуется, проливает слезы, устраивает сцены, как бы пагубно ни действовали они на любимого — и в конце концов ее прощаешь!
С другой стороны, в его отношениях с Беренис было бесспорно много такого, что нельзя ни зачеркнуть, ни преуменьшить.
Конечно, он сам виноват, что все это потускнело в ее памяти… И он мгновенно стал тем хитрым, проницательным, изворотливым и напористым Каупервудом, каким его привыкли видеть финансисты на заседаниях и во время деловых переговоров.
— Выслушай меня, Беви! — твердо сказал он.
— Примерно двадцатого июня я отправился по делам в Балтимору…
И он рассказал ей все, что произошло потом.
Как он вернулся к себе в номер поздно ночью.
Как постучала Лорна.
Все.
Он рассказал, как она захватила его своей красотой, где он бывал с нею и как ее развлекал, как комментировала это пресса.
Он упорно оправдывал себя тем, что Лорна прямо околдовала его — совсем как в свое время Беренис.
Он вовсе не собирался изменять Беренис.
Это налетело на него как ураган, и для полной ясности он принялся излагать ей теорию, до которой додумался на опыте и этого и прежних своих романов: чувственное влечение обладает такою силой, что способно восторжествовать и над разумом и над волей.
Так вышло и на этот раз — оно спутало все планы, уничтожило все расчеты.
— Говоря начистоту, — добавил тут Каупервуд, — пожалуй, есть только один способ избежать подобного рода срывов: не встречаться с интересными женщинами.
А это, конечно, не всегда возможно.
— Да, конечно, — сказала Беренис.
— Сама понимаешь, — продолжал он, решив довести разговор до конца, — уж если столкнешься с такой Лорной Мэрис, надо быть настоящим святошей, чтоб не поддаться соблазну.
Ну, а я, ты знаешь, далеко не святой.
— О да! — сказала Беренис.
— Но я согласна: она действительно очень хороша.
Ну, а как ты смотришь на мои отношения с другими мужчинами?
Ты согласен предоставить мне такую же свободу?
— Она пытливо посмотрела на него, и он ответил ей спокойным, твердым взглядом.
— Теоретически — да, — ответил он.
— Я люблю тебя, и потому должен буду примириться с этим и терпеть, пока выдержу, пока будет смысл терпеть.
А потом, очевидно, отпущу тебя, как и ты отпустила бы меня, если бы почувствовала, что я не так уж тебе дорог.
Но сейчас я хочу знать, — после всего, что случилось, любишь ли ты меня, дорогая?
Для меня это очень важно, ведь я-то люблю тебя по-прежнему.
— Ну, Фрэнк, ты задал мне такой вопрос, на который я сейчас ничего не могу ответить, — я и сама не знаю.
— Но ты же видишь, это было просто мимолетное увлечение, — настаивал Каупервуд, — иначе меня бы не было здесь.
И я говорю это тебе не для того, чтоб оправдаться, это на самом деле так.
— Другими словами, — сказала Беренис, — она не приехала с тобой на одном пароходе.
— Она всю зиму танцует в Нью-Йорке.
Ты можешь прочесть об этом в любой американской газете.