У нас почти нет неграмотных, и хотите верьте, хотите нет, но в Норвегии больше телефонов, чем в Испании или Польше.
Есть у нас и знаменитые литераторы, и музыканты — Григ, Гамсун, Ибсен, Бьернсон. Каупервуд молча выслушал эти имена. Если подумать — как мало места занимала в его жизни литература! Надо бы взять у Беренис кое-что из книг, которые она читала.
А Беренис, заметив его задумчивость и полагая, что он, должно быть, мысленно сравнивает этот удивительный мир со своим собственным, шумным и беспокойным, решила перевести разговор на что-нибудь более веселое. — Скажите, капитан, — спросила она Хансена, — а мы увидим лопарей, когда заберемся немного севернее?
— Конечно, сударыня, — ответил капитан.
— Их сколько угодно севернее Тронхейма.
Нам уже недалеко до этого места.
От Тронхейма яхта направилась на север, в сторону Гаммерфеста — солнце тут уже не заходило.
По пути сделали несколько остановок — один раз у маленького скалистого выступа под названием Гротто, отрога большой горы.
Здесь расположилась китобойная станция — крошечный поселок домов в десять.
Это были, как и всюду на побережье, просто каменные хижины с крышами, обложенными дерном.
Рыбаки Гротто имели обыкновение покупать уголь и дрова на судах, проходящих мимо в северном или южном направлении.
И вот небольшая группа рыбаков окружила яхту.
И хотя угля на яхте было в обрез, Каупервуд велел шкиперу выдать им несколько тонн, ибо почувствовал, что жизнь далеко не щедра к этим людям.
После завтрака капитан Хансен сошел на берег; вернувшись, он рассказал Каупервуду, что с далекого севера сюда прибыло племя лопарей, — они разбили стоянку примерно в полумиле от Гротто.
Там около сотни лопарей с детьми и собаками, сказал он, и стадо оленей, тысячи в полторы голов.
Беренис тотчас изъявила желание посмотреть на них.
Тогда капитан Хансен спустил шлюпку и, прихватив с собой одного из матросов, повез Беренис и Каупервуда к стоянке лопарей. Высадившись на берег, они увидели оленей, которые бродили вокруг разбросанных по всей долине чумов.
Капитан, умевший кое-как изъясняться на языке лопарей, заговорил с ними; несколько лопарей подошли к прибывшим и, обменявшись с ними рукопожатиями, пригласили к себе в чумы.
В одном чуме над огнем висел большой котел; матрос, заглянув в котел, заявил, что это «собачья бурда», но это оказалась похлебка из отличной жирной и сочной медвежатины, которой и угостили всех присутствующих.
В другом чуме теснились рыбаки и жители окрестных ферм: каждый год с приездом лопарей на их стоянках открывалось нечто вроде ярмарки, где они продавали продукты оленеводства и закупали припасы на зиму.
Вдруг толпа зашевелилась, и какая-то лопарка протиснулась к гостям.
Она поздоровалась с капитаном Хансеном как со старым знакомым, а он тут же сообщил Каупервуду, что эта женщина едва ли не богаче всех в этом племени.
Потом лопари начали петь хором и плясать.
Пили, ели, смеялись. Наконец Каупервуд и его спутники распростились с лопарями и вернулись на «Пеликан».
При свете незаходящего солнца яхта повернула обратно на юг.
Тут, на виду у яхты, показалось-с десяток гренландских китов, и шкипер распорядился так поставить паруса, чтобы судну легче было лавировать среди них.
И пассажиры и команда в волнении не сводили глаз с огромных животных.
Но Каупервуда это необычайное зрелище интересовало куда меньше, чем то необыкновенное искусство, с каким капитан управлял своей яхтой.
— Вот видишь! — сказал он Беренис.
— Каждая профессия, каждое ремесло, любой вид труда требуют умения и сноровки.
Посмотри на шкипера — как он ловко подчинил яхту своей воле, а одно это — уже — победа.
Беренис улыбнулась, но ничего не ответила, а он глубоко задумался, размышляя о поразительном крае, который лежал перед ним.
Как непохожи эти северные места на весь остальной мир, как чуждо им все, что связано с крупной промышленностью, с банками, — такой характер, такие устремления, как у него, Каупервуда, здесь вовсе ни к чему.
Необозримый океан — вот кормилец здешних жителей, он дает им рыбу — основной источник их существования; поистине рыба их кормит, поит и одевает, дает средства возделать клочок земли и безбедно прожить остаток дней, вернувшись из морских странствий.
И Каупервуд вдруг почувствовал, что эти люди получают от жизни больше, чем он, — столько здесь чистой, безыскусственной красоты, нехитрого уюта, столько простоты и прелести в нравах и обычаях; а у него этого нет, ни у него, ни у тысячи ему подобных, тех, кто посвятил себя погоне за деньгами, ненасытному стяжательству.
Вот он уже стареет и лучшая пора его жизни миновала.
А что впереди?
Подземные дороги?
Картинные галереи?
Скандалы и ехидные заметки в газетах?
Правда, за время этой поездки он отдохнул.
Но она подходит к концу, и теперь каждый час приближает его к тому, что никак нельзя назвать спокойным существованием: если все пойдет по-старому, ему ждать нечего, кроме новых конфликтов, новых совещаний с адвокатами, новых газетных нападок, новых домашних неурядиц.
Каупервуд иронически усмехнулся собственным мыслям.
Не стоит задумываться.
Надо принимать вещи такими, как они есть, и пользоваться ими с наибольшей для себя выгодой.
В конце концов жизнь была к нему гораздо щедрее, чем ко многим другим, не следует быть неблагодарным! И он благодарен.
Через несколько дней, когда яхта была уже недалеко от Осло, Каупервуд, опасаясь огласки, предложил Беренис сойти на берег и вернуться пароходом в Ливерпуль, — оттуда до Прайорс-Кова рукой подать.
Он обрадовался, когда она спокойно и деловито согласилась, — и все же по выражению ее лица видно было, как досадна ей необходимость вечно жить с оглядкой, как тяжело, что все мешает им, все стремится их разлучить.
58
После поездки в Норвегию Каупервуд почувствовал себя много бодрее, ему не терпелось приступить к делам, чтобы к январю 1905 года достичь намеченной цели — довести капитал своей компании до восьмидесяти пяти миллионов долларов, проложить сто сорок миль подземной дороги и электрифицировать всю сеть.