- Он отказывается меня видеть, сказал нотариус.
- Это меня не удивляет.
Когда-нибудь после моей смерти, Аттерсон, вы, может быть, узнаете все, что произошло.
Я же ничего вам объяснить не могу. А теперь, если вы способны разговаривать о чем-нибудь другом, то оставайтесь я очень рад вас видеть, но если вы не в силах воздержаться от обсуждения этой проклятой темы, то, ради Бога, уйдите, потому что я этого не вынесу.
Едва вернувшись домой, Аттерсон сел и написал Джекилу, спрашивая, почему тот отказывает ему от дома, и осведомляясь о причине его прискорбного разрыва с Лэньоном. На следующий день он получил длинный ответ, написанный очень трогательно, но местами непонятно и загадочно.
Разрыв с Лэкьоном был окончателен.
"Я ни в чем не виню нашего старого друга, писал Джекил, но я согласен с ним: нам не следует больше встречаться.
С этих пор я намерен вести уединенную жизнь не удивляйтесь и не сомневайтесь в моей дружбе, если теперь моя дверь будет часто заперта даже для вас.
Примиритесь с тем, что я должен идти моим тяжким путем.
Я навлек на себя кару и страшную опасность, о которых не могу говорить.
Если мой грех велик, то столь же велики и мои страдания.
Я не знал, что наш мир способен вместить подобные муки и ужас, а вы, Аттерсон, можете облегчить мою судьбу только одним: не требуйте, чтобы я нарушил молчание".
Аттерсон был поражен: черное влияние Хайда исчезло, доктор вернулся к своим прежним занятиям и друзьям, лишь неделю назад все обещало ему бодрую и почтенную старость, и вдруг в один миг дружба, душевный мир, вся его жизнь оказались погубленными.
Такая огромная и внезапная перемена заставляла предположить сумасшествие, однако поведение и слова Лэньона наводили на мысль о какой-то иной причине.
Неделю спустя доктор Лэньон слег, а еще через две недели скончался.
Вечером после похорон, чрезвычайно его расстроивших, Аттерсон заперся у себя в кабинете и при унылом свете свечи достал конверт, адресованный ему и запечатанный печаткой его покойного друга. "Личное. Вручить только Г. Дж. Аттерсону, а в случае, если он умрет прежде меня, сжечь, не вскрывая" таково было категорическое распоряжение на конверте, и испуганный нотариус не сразу нашел в себе силы ознакомиться с его содержимым.
"Я похоронил сегодня одного друга, думал он.
Что, если это письмо лишит меня и второго?"
Затем, устыдившись этого недостойного страха, он сломал печать. В конверте оказался еще один запечатанный конверт, на котором было написано: "Не вскрывать до смерти или исчезновения доктора Генри Джекила".
Аттерсон не верил своим глазам.
Но нет и тут говорилось об исчезновении: как и в нелепом завещании, которое он уже вернул его автору, тут вновь объединялись идея исчезновения и имя Генри Джекила.
Однако в завещании эту идею подсказал зловещий Хайд, и ужасный смысл ее был ясен и прост.
А что подразумевал Лэньон, когда его рука писала это слово?
Душеприказчик почувствовал необоримое искушение вскрыть конверт, несмотря на запрет, и найти объяснение этим тайнам, однако профессиональная честь и уважение к воле покойного друга оказались сильнее конверт был водворен в самый укромный уголок его сейфа невскрытым.
Но одно дело подавить любопытство и совсем другое избавиться от него вовсе; с этого дня Аттерсон уже не искал общества второго своего друга с прежней охотой.
Он думал о нем доброжелательно, но в его мыслях были смятение и страх.
Он даже заходил к нему, но, пожалуй, испытывал только облегчение, когда его не принимали; пожалуй, в глубине души он предпочитал разговаривать с Пулом на пороге, где их окружали воздух и шум.большого города, и не входить в дом добровольного заточения, не беседовать с уединившимся там загадочным отшельником.
Пул к тому же не мог сообщить ему ничего утешительного.
Доктор теперь постоянно запирался в кабинете над лабораторией и иногда даже ночевал там; он пребывал в постоянном унынии, стал очень молчалив, ничего не читал, и казалось, его что-то гнетет.
Аттерсон так привык к этим неизменным сообщениям, что его визиты мало-помалу становились все более редкими.
Эпизод у окна
Однажды в воскресенье, когда мистер Аттерсон, как обычно прогуливался с мистером Энфилдом, они вновь очутились все в той же улочке и, поравнявшись с дверью, остановились посмотреть на нее.
- Во всяком случае, сказал Энфилл, эта история окончилась, и мы больше уже никогда не увидим мистера Хайда.
- Надеюсь, что так, ответил Аттерсон.
Я вам не говорил, что видел его однажды и почувствовал такое же отвращение, как и вы?
- Это само собой разумеется увидев его, не почувствовать отвращение было просто невозможно, заметил Энфилд.
Да, кстати, каким болваном я должен был вам показаться, когда не сообразил, что это задние ворота дома доктора Джекила!
Собственно, если бы не вы, я бы этого по-прежнему не знал.
- Так вы это знаете? сказал Аттерсон.
В таком случае мы можем зайти во двор и посмотреть на окна.
Откровенно говоря, бедняга Джекил меня очень тревожит, и я чувствую, что присутствие друга, даже снаружи, может ему помочь.
Во дворе было прохладно, веяло сыростью, и, хотя в небе высоко над их головами еще пылал закат, тут уже сгущались сумерки.
Среднее окно было приотворено, и Аттерсон увидел, что возле него, вероятно, решив подышать свежим воздухом, сидит доктор Джекил, невыразимо печальный, словно неутешный узник.
- Как!
Джекил! воскликнул нотариус.
Надеюсь, вам лучше?
- Я очень плох, Аттерсон, ответил доктор тоскливо, очень плох.
Благодарение Богу, скоро все это должно кончиться.
- Вы слишком мало выходите на воздух, сказал Аттерсон.
Вам бы следовало побольше гулять, разгонять кровь, как делаем мы с Энфилдом. (Мой родственник мистер Энфилд, доктор Джекил.) Вот что: берите-ка шляпу и идемте с нами.