В конце концов мы выжали из него сто фунтов для родных девочки; он попробовал было упереться, но понял, что может быть хуже, и пошел на попятный.
Теперь оставалось только получить деньги, и знаете, куда он нас привел? К этой самой двери! Достал ключ, отпер ее, вошел и через несколько минут вынес десять гиней и чек на банк Куттса, выданный на предъявителя и подписанный фамилией, которую я не стану называть, хотя в ней-то и заключена главная соль моей истории; скажу только, что фамилия эта очень известна и ее нередко можно встретить на страницах газет.
Сумма была немалая, но подпись гарантировала бы и не такие деньги при условии, конечно, что была подлинной.
Я не постеснялся сказать молодчику, насколько подозрительным все это выглядит: только в романах человек в четыре часа утра входит в подвальную дверь, а потом выносит чужой чек почти на сто фунтов.
Но он и бровью не повел. "Не беспокойтесь, заявил он презрительно. Я останусь с вами, пока не откроются банки, и сам получу по чеку".
После чего мы все врач, отец девочки, наш приятель и я отправились ко мне и просидели у меня до утра, а после завтрака всей компанией пошли в банк.
Чек кассиру отдал я и сказал, что у меня есть основания считать его фальшивым.
Ничуть не бывало!
Подпись оказалась подлинной.
- Так-так! заметил мистер Аттерсон.
- Я вижу, вы разделяете мой взгляд, сказал мистер Энфилд.
Да, история скверная.
Ведь этот молодчик был, несомненно, отпетый негодяй, а человек, подписавший чек, воплощение самой высокой порядочности, пользуется большой известностью и (что только ухудшает дело) принадлежит к так называемым филантропам.
По-моему, тут кроется шантаж: честный человек платит огромные деньги, чтобы какие-то его юношеские шалости не стали достоянием гласности.
"Дом шантажиста" вот как я называю теперь этот дом с дверью.
Но даже и это, конечно, объясняет далеко не все!
- Мистер Энфилд погрузился в задумчивость, из которой его вывел мистер Аттерсон, неожиданно спросив:
- Но вам неизвестно, там ли живет человек, подписавший чек?
- В таком-то доме? возразил мистер Энфилд.
К тому же я прочел на чеке его адрес какая-то площадь.
- И вы не наводили справок... о доме с дверью? осведомился мистер Аттерсон.
- Нет. На мой взгляд, это было бы непорядочным.
Я терпеть не могу расспросов: в наведении справок есть какой-то привкус Судного дня.
Задать вопрос это словно столкнуть камень с горы: вы сидите себе спокойненько на ее вершине, а камень катится вниз, увлекает за собой другие камни; какой-нибудь безобидный старикашка, которого у вас и в мыслях не было, копается у себя в садике, и все это обрушивается на него, а семье приходится менять фамилию.
Нет, сэр, у меня твердое правило: чем подозрительнее выглядит дело, тем меньше я задаю вопросов.
- Превосходное правило, согласился нотариус.
- Однако я занялся наблюдением за этим зданием, продолжал мистер Энфилд.
Собственно говоря, его нельзя назвать жилым домом.
Других дверей в нем нет, а этой, да и то лишь изредка, пользуется только наш молодчик.
Во двор выходят три окна, но они расположены на втором этаже, а на первом этаже окон нет вовсе; окна эти всегда закрыты, но стекло в них протерто.
Из трубы довольно часто идет дым, следовательно, в доме все-таки кто-то живет.
Впрочем, подобное свидетельство нельзя считать неопровержимым, так как дома тут стоят столь тесно, что трудно сказать, где кончается одно здание и начинается другое.
Некоторое время друзья шли молча.
Первым заговорил мистер Аттерсон. - Энфилд, сказал он, это ваше правило превосходно.
- Да, я и сам так считаю, ответил Энфилд.
- Тем не менее, продолжал нотариус, мне все-таки хотедось бы задать вам один вопрос. Я хочу спросить, как звали человека, который наступил на упавшего ребенка.
- Что же, сказал мистер Энфилд, не вижу причины, почему я должен это скрывать.
Его фамилия Хайд.
- Гм! отозвался мистер Аттерсон.
А как он выглядит?
- Его наружность трудно описать.
Что-то в ней есть странное... что-то неприятное... попросту отвратительное.
Ни один человек еще не вызывал у меня подобной гадливости, хотя я сам не понимаю, чем она объясняется.
Наверное, в нем есть какое-то уродство, такое впечатление создается с первого же взгляда, хотя я не могу определить отчего.
У него необычная внешность, но необычность эта какая-то неуловимая.
Нет, сэр, у меня ничего не получается: я не могу описать, как он выглядит.
И не потому, что забыл: он так и стоит у меня перед глазами.
Мистер Аттерсон некоторое время шел молча, что-то старательно обдумывая.
- А вы уверены, что у него был собственный ключ? спросил он наконец.
- Право же... начал Энфилд, даже растерявшись от изумления.