- Да, конечно, перебил его Аттерсон.
Я понимаю, что выразился неудачно.
Видите ли, я не спросил вас об имени того, чья подпись стояла на чеке, только потому, что я его уже знаю.
Дело в том, Ричард, что ваша история в какой-то мере касается и меня.
Постарайтесь вспомнить, не было ли в вашем рассказе каких-либо неточностей.
- Вам следовало бы предупредить меня, обиженно ответил мистер Энфилд, но я был педантично точен.
У молодчика был ключ.
Более того, у него и сейчас есть ключ: я видел, как он им воспользовался всего несколько дней назад.
Мистер Аттерсон глубоко вздохнул, но ничего не ответил, и его спутник через мгновение прибавил:
- Вот еще один довод в пользу молчания.
Мне стыдно, что я оказался таким болтуном.
Обещаем друг другу никогда впредь не возвращаться к этой теме.
- С величайшей охотой, ответил нотариус.
Совершено с вами согласен, Ричард.
Поиски мистера Хайда
В этот вечер мистер Аттерсон вернулся в свою холостяцкую обитель в тягостном настроении и сел обедать без всякого удовольствия.
После воскресного обеда он имел обыкновение располагаться у камина с каким-нибудь сухим богословским трактатом на пюпитре, за которым и коротал время, пока часы на соседней церкви не отбивали полночь, после чего он степенно и с чувством исполненного долга отправлялся на покой.
В этот вечер, однако, едва скатерть была снята со стола, мистер Аттерсон взял свечу и отправился в кабинет.
Там он отпер сейф, достал из тайника документ в конверте, на котором значилось:
"Завещание д-ра Джекила", и, нахмурившись, принялся его штудировать.
Документ этот был написан завещателем собственноручно, так как мистер Аттерсон, хотя и хранил его у себя, в свое время наотрез отказался принять участие в его составлении; согласно воле завещателя, все имущество Генри Джекила, доктора медицины, доктора права, члена Королевского общества и т. д., переходило "его другу и благодетелю Эдварду Хайду" не только в случае его смерти, но и в случае "исчезновения или необъяснимого отсутствия означенного доктора Джекила свыше трех календарных месяцев"; означенный Эдвард Хайд также должен был вступить во владение его имуществом без каких-либо дополнительных условий и ограничений, если не считать выплаты небольших сумм слугам доктора.
Этот документ давно уже был источником мучений для нотариуса.
Он оскорблял его и как юриста и как приверженца издавна сложившихся разумных традиций, для которого любое необъяснимое отклонение от общепринятых обычаев граничило с непристойностью.
До сих пор его негодование питалось тем, что он ничего не знал о мистере Хайде, теперь же оно обрело новую пищу в том, что он узнал о мистере Хайде.
Пока имя Хайда оставалось для него только именем, положение было достаточно скверным.
Однако оно стало еще хуже, когда это имя начало облекаться омерзительными качествами и из зыбкого смутного тумана, столь долго застилавшего его взор, внезапно возник сатанинский образ.
- Мне казалось, что это простое безумие, пробормотал нотариус, убирая ненавистный документ в сейф. Но я начинаю опасаться, что за этим кроется какая-то позорная тайна.
Мистер Аттерсон задул свечу, надел пальто и пошел по направлению к Кавендиш-сквер, к этому средоточию медицинских светил, где жил и принимал бесчисленных пациентов его друг энаменитый доктор Лэньон.
"Если кто-нибудь и может пролить на это свет, то только Лэньон", решил он.
Важный дворецкий почтительно поздоровался с мистером Аттерсоном и без промедления провел его в столовую, где доктор Лэньон в одиночестве допивал послеобеденное вино.
Это был добродушный краснолицый щеголеватый здоровяк с гривой рано поседевших волос, шумный и самоуверенный.
При виде мистера Аттерсона он вскочил с места и поспешил к нему навстречу, сердечно протягивая ему обе руки.
В этом жесте, как и во всей манере доктора, была некоторая доля театральности, однако приветливость его была неподдельна и порождало ее искреннее чувство: доктор Лэньон и мистер Аттерсон были старыми друзьями, однокашниками по школе и университету, они питали глубокое взаимное уважение и к тому же (что далеко не всегда сопутствует подобному уважению у людей, также уважающих и самих себя) очень любили общество друг друга.
Несколько минут они беседовали о том о сем, а затем нотариус перевел разговор на предмет, столь его тревоживший.
- Пожалуй, Лэньон, сказал он, мы с вами самые старые друзья Генри Джекила?
- Жаль, что не самые молодые! рассмеялся доктор Лэньон.
Но, наверное, так оно и есть.
Почему вы об этом упомянули?
Я с ним теперь редко вижусь.
- Неужели?
А я думал, что вас сближают общие интересы.
- Так оно и было, ответил доктор.
Но вот уже десять с лишним лет, как Генри Джекил занялся нелепыми фантазиями.
Он сбился с пути я говорю о путях разума, и, хотя я, разумеется, продолжаю интересоваться им, вот уже несколько лет я вижусь с ним чертовски редко.
Подобный ненаучный вздор заставил бы даже Дамона отвернуться от Финтия, заключил доктор, внезапно побагровев.
Эта вспышка несколько развеяла тревогу мистера Аттерсона.
"Они поссорились из-за каких-то научных теорий, подумал он, и, так как науки его нисколько не интересовали (если только речь не шла о теориях передачи права собственности), он даже с облегчением добавил про себя: Ну, это пустяки!"
Выждав несколько секунд, чтобы доктор успел успокоиться, мистер Аттерсон наконец задал вопрос, ради которого и пришел сюда:
- А вам знаком его протеже... некий Хайд?
- Хайд? повторил Лэньон.