Между нами все кончено!
– Так значит, в пять часов?
Саломон, не вставая из-за стола, поднимает к нам полные слёз глаза.
– В пять?
Я ещё должен из-за вас отменить свидание в «Альгамбре»!
Не раньше шести, слышите?
Обескураженная, я пожимаю его короткопалую лапу, и мы выходим.
Обилие прохожих и уличный шум делают разговор практически невозможным, и мы молчим.
Я заранее боюсь малолюдья бульвара Мальзерб, где Браг наверняка начнёт спорить со мной и меня уговаривать.
А собственно, чего меня уговаривать, я и так готова уехать… Амон, конечно, будет недоволен.
Марго скажет:
«Ты, конечно, права, дочь моя», хотя и подумает обратное и даст мне прекрасные советы, а может быть, несколько упаковок патентованных пилюль от мигрени, запора и температуры.
А Дюферейн-Шотель, что он скажет?
Представляю себе, какое у него будет лицо.
Он утешится, ухаживая за Жаден… Уехать… Кстати, а когда?
– Какого числа мы уезжаем, Браг?
Я не обратила на это внимания, читая контракт.
Браг пожимает плечами и останавливается рядом со мной в толпе прохожих, которые покорно ждут, когда наконец белый жезл ажана прорубит проход в потоке машин, чтобы мы могли перейти с тротуара бульвара Осман на площадь Сент-Огюстен.
– Только ты так ведёшь себя, когда предлагают выгодную поездку, мой бедный друг!
Мадам кричит, мадам прямо становится на уши, на одно мадам согласна, на другое – не согласна, а потом вдруг говорит:
«Я даже не обратила внимания на дату!»
Я милостиво разрешаю ему насладиться своим превосходством.
Обращаться со мной как с новичком, как с ученицей, которая только и делает, что совершает непоправимые ошибки, – одно из главных удовольствий Брага… Мы бежим, повинуясь указанию ажана, до бульвара Мальзерб…
– С пятого апреля по пятнадцатое мая, – продолжает Браг. – Ты не против, тебя здесь ничто не удерживает?
– Ничто…
Мы идем вверх по бульвару, тяжело дыша от тепловатой сырости, которая поднимается с мокрой мостовой.
После короткого ливня всё вдруг начало таять, тёмно-серый булыжник отражает, как в кривом зеркале, разноцветные огни.
Продолжение бульвара теряется в густом мареве, рыжеватом от остатка сумеречного света… Я невольно оборачиваюсь, гляжу вокруг, ищу – что?
Ничего.
Нет, ничто меня здесь не удерживает, ни здесь, ни в другом любом месте на земле.
Нет, не возникнет из тумана дорогое мне лицо, как возникает из тёмной воды белая лилия, мне некому крикнуть в порыве чувств:
«Не уходи!»
Итак, я ещё раз уеду.
До пятого апреля ещё далеко – сегодня пятнадцатое февраля, но я чувствую себя уже уехавшей.
Браг называет города, гостиницы и цифры, цифры… Но я пропускаю всё это мимо ушей.
– Ты меня хоть слушаешь?
– Да.
– Значит, до пятого апреля ты ничем не занята?
– Насколько я знаю, ничем.
– У тебя нет маленького скетча или комической сценки, годной для гостиных, чтобы тебе было чем заняться на это время?
– Да вроде нет.
– Если хочешь, я подыщу тебе что-нибудь, чтобы ты поработала недельку-другую.
Я расстаюсь со своим товарищем, поблагодарив его за внимание, я глубоко тронута тем, что он пытается занять меня в мое простойное время, зная, что ничто так не деморализует, не обедняет и не ввергает актёров в депрессию, как вынужденное безделье…
Три головы поворачиваются в мою сторону, когда я вхожу в свою маленькую гостиную: Амона, Фосетты и Дюферейн-Шотеля.
Плотно придвинувшись к столику, освещённому лампой с розовым абажуром, они в ожидании меня играли в экарте.
Фосетта умеет играть в карты на бульдожий манер: усевшись на стуле, она внимательно следит за движением рук партнёров, готовая схватить на лету отбрасываемую карту.
Амон воскликнул:
«Наконец-то!»
Фосетта тявкнула:
«Гав!», а Дюферейн-Шотель ничего не сказал, но мне показалось, что он вот-вот залает…