– Что-то по вам этого не видно.
– Потому что я несчастен, – говорит он без обиняков.
Долговязый Мужлан, и всё тут!..
Я улыбаюсь его несчастью, его маленькому несчастью мужчины, плохо поцеловавшего женщину, в которую влюблён.
Я улыбаюсь ему издалека, с того берега целомудренной тёмной реки, где я только что купалась… Я протягиваю ему портсигар с его любимыми сигаретами – светлый табак, пахнущий медовыми пряниками…
– Вы что, решили сегодня не курить? – Почему?
Курю… Но я всё равно несчастен.
Сидя на диване и опершись о подушки, он затягивается и выпускает из ноздрей длинные струи дыма.
Я тоже курю, чтобы чем-то заняться, чтобы делать то же самое, что и он.
С непокрытой головой он выглядит привлекательней.
Цилиндр уродует его, а мягкая фетровая шляпа ему, правда, идёт, но делает его похожим на авантюриста.
Он курит, уставившись в потолок, словно важность тех слов, которые он, видимо, собирается произнести, не позволяет ему заниматься мной.
Длинные блестящие ресницы – единственная женственная и чувственная деталь его ярко выраженного мужского лица – часто смыкаются, выдавая волнение и нерешительность.
Я слышу, как он дышит.
А ещё я слышу тиканье моих дорожных часов и тихое позвякивание каминной заслонки, которую колышет ветер…
– Что, на улице дождь?
– Нет, – отвечает он, вздрогнув. – Почему вы об этом спрашиваете?
– Просто так. Я не выходила после обеда из дому и не знаю, какая погода.
– Какая вам разница… Рене!..
Он бросает сигарету в пепельницу и резко выпрямляется.
Он берёт меня за руки и придвигается так близко ко мне, что лицо его кажется мне огромным. Я разглядываю его во всех подробностях – поры кожи, влажные пульсирующие уголки его широко расставленных глаз… Сколько любви… да, именно любви в этих глазах.
До чего же они говорящие, и нежные, и совершенно влюблённые!
Его огромные руки сжимают мои с какой-то равномерной, передающейся мне силой, и я чувствую, как они убедительны!..
Впервые я не высвобождаю своих рук.
Сперва – чтобы укротить свою неприязнь, а потом жар его ладоней одолевает меня, покоряет, и я уже больше не сопротивляюсь так давно мне неведомой, братской, ни с чем не сравнимой радости молча довериться другу, прижаться к нему на миг, чтобы набраться сил у недвижимого, тёплого, ласкового, молчаливого существа… О, какое счастье обхватить руками шею любимого живого существа, собаки или человека, существа, которое меня любит!..
– Рене!
Рене, вы плачете?
– Я плачу?
Да он прав!
Ярчайший свет от множества преломлённых и перекрещенных лучиков в моих наполненных слезами глазах.
Я быстро смахиваю их уголком носового платка. Но я и не думаю делать вид, что их нет.
И улыбаюсь при мысли, что чуть всерьёз не расплакалась.
Когда же я плакала в последний раз?
С тех пор прошли… годы, годы!..
Мой друг потрясён, он привлекает меня к себе и усаживает – впрочем, я особенно не сопротивляюсь – рядом с собой на диван.
Его глаза тоже увлажнились, ибо он всего лишь мужчина, а значит, может наигрывать чувства, но скрывать их он не в силах.
– Что с вами, моё дорогое дитя?
Забудет ли он когда-нибудь мой вырвавшийся в ответ сдавленный крик и охватившую меня дрожь?
Надеюсь…
«Моё дорогое дитя…» Вот первые ласковые слова, которые он сказал мне:
«Моё дорогое дитя!»
Те же слова и та же интонация, что и у того – другого!
Детский страх вырывает меня из его объятий, словно тот, другой, только что появился в дверях, я вижу его усы а-ля Вильгельм II, его лживый томный взгляд, его квадратные плечи и мускулистые крестьянские ляжки…
– Рене!
Дорогая!
Скажите хоть что-нибудь…
Мой друг стал бледным, как полотно, и не пытается привлечь меня к себе… Пусть хоть не узнает, какую боль он мне только что причинил!
Мне уже не хочется плакать.
Мои малодушные сладостные слёзы медленно откатываются назад, к своему истоку, обжигая глаза и гортань… Чувствуя, что голос мне ещё может изменить, я жестом успокаиваю моего друга…
– Я вас чем-нибудь огорчил, Рене?