– Нет, мой друг.
Я сама снова сажусь рядом с ним, но делаю это робко, боясь, что моё движение, мои слова вызовут новое нежное, но слишком хорошо мне знакомое и ненавистное слово.
Инстинкт подсказал ему не радоваться такой быстрой покорности.
Рука, которая меня поддерживает, больше не прижимает меня к себе, я больше не чувствую всепроникающего, опасного и благотворного тепла… Он, видимо, достаточно любит меня для того, чтобы догадаться, что если я смиренно склонила свою голову к его сильному плечу, то это ещё не дар, но лишь попытка…
Мой лоб уткнулся в плечо мужчины!..
Быть может, мне это снится?
Нет, я не сплю и не грежу наяву.
Ни моя голова, ни мои чувства не воспламенены, я пребываю в каком-то мрачном покое.
Однако в той вялости, которая удерживает меня в этой позе, есть нечто большее, чем равнодушие, и если я рассеянно и небрежно играю золотой цепочкой от часов, прикреплённой к петле его жилета, то только потому, что чувствую себя вдруг защищённой, укрытой от опасности, словно бездомный котёнок, которого подобрали и который умеет играть и спать, только когда у него появляется дом.
Бедный мой поклонник… О чём он думает, сидя вот так неподвижно, уважая моё молчание?
Я запрокидываю голову, чтобы поглядеть на него, и тотчас же зажмуриваюсь, смятенная, ослеплённая выражением лица этого человека.
О, как я завидую ему, что он может так сильно любить и становиться от этой страсти таким красивым!
Встретив мой взгляд, он героически улыбнулся.
– Рене… Как вы думаете, когда-нибудь вы сумеете меня полюбить, хоть когда-нибудь?
– Полюбить вас?
Как бы я этого хотела, мой друг!
Мне кажется, что вы… вы не злой… Неужто вы не чувствуете, что я привязываюсь к вам?
– Вы привязываетесь ко мне… Именно этого я и боюсь, Рене: это не путь любви…
Он так глубоко прав, что я не пытаюсь возражать.
– Но… Повремените… Никому не дано знать… Быть может, когда я вернусь после гастролей… А потом, в конце концов глубокая дружба…
– Когда вы вернётесь… Прежде всего, если бы вы в самом деле надеялись меня когда-нибудь полюбить, Рене, вам бы не захотелось от меня уехать.
Через два месяца, как и сейчас, та же Рене протянет мне свои маленькие холодные руки, глаза её так же не впустят мой взгляд, и у неё будут те же губы, которые, даже предлагая себя, не отдаются…
– Я в этом не виновата… Но вот они, мои губы… Вот они…
Я вновь опускаю голову ему на плечо и прикрываю глаза, скорее с покорностью, чем с любопытством, но через мгновение вновь открываю их, удивлённая тем, что он не впивается в мои губы со вчерашней жадностью… Он только чуть поворачивается и мягко полуобнимает меня правой рукой, а левой – сжимает обе мои руки и наклоняется ко мне, – я вижу, как медленно приближается это серьёзное чужое лицо, этот человек, которого я так мало знаю…
Уже почти нет ни расстояния, ни воздуха между нашими лицами, я порывисто вздыхаю, будто тону, и делаю судорожное движение, чтобы освободиться.
Но он крепко держит мои руки и ещё сильнее сжимает мою талию.
Я тщетно пытаюсь откинуть голову в тот миг, когда губы Максима касаются моих губ…
Я не закрыла глаза.
Я нахмурила брови, чтобы отпугнуть нависшие надо мной зрачки, которые пытаются подчинить, поглотить мои. Губы, что целуют меня, – мягкие, свежие, но какие-то безличные, те же губы, что вчера, и их бесплотность приводит меня в ярость… Но вот они становятся другими, и я уже не узнаю его поцелуя, – он оживает, упорствует, чуть гаснет и вспыхивает с новой силой, становится инициативным, ритмичным, потом вдруг замирает, словно ожидая ответа, но не получает его…
Я едва заметно отвожу голову – его усы, пахнущие ванилью, медовым табаком, щекочут мне ноздри… Ой!.. И тут, помимо моей воли, губы мои, дрогнув, начинают разжиматься… Вот они уже совсем раскрылись, – с той неумолимостью, с какой лопается на солнце созревшая слива… От губ до чрева и ниже, до колен, проносится судорожная волна, возрождается и охватывает всё тело требовательная мука, нечто сродни набуханию бутона, который должен лопнуть и расправить лепестки – забытое мною сладострастие…
Я позволяю мужчине, разбудившему меня, утолить свою жажду.
Мои руки, только что ещё такие напряжённые, стали в его руке тёплыми и мягкими, а моё опрокинутое навзничь тело прильнуло к его телу.
Изогнувшись на поддерживающей меня руке, я удобнее умащиваюсь на его плече, теснее прижимаюсь к нему, но слежу при этом, чтобы наши губы не разомкнулись, чтобы не прервался наш поцелуй.
Он понимает моё желание и отвечает мне счастливым мычанием… Теперь уже уверенный, что я не убегу, он отодвигается от меня, переводит дыханье и глядит на меня, чуть покусывая свои влажные губы.
Я опускаю веки, мне больше не нужно его видеть.
Быть может, он меня разденет и полностью овладеет мною… Но какое это имеет сейчас значение!
Я исполнена какой-то безответственной, ленивой радости… Спешить нам некуда, только бы вновь соединил нас этот нескончаемый поцелуй.
У нас ещё всё впереди… Гордый своей победой, мой друг хватает меня поперёк туловища, как сноп, укладывает на диван и устраивается рядом.
Его губы имеют теперь вкус моих и слегка пахнут моей пудрой… Эти умелые губы хотят показаться новыми, стремятся разнообразить ласку, но я уже смею выказать своё предпочтение к неподвижному, долгому, безотрывному поцелую. Неторопливое слияние двух цветков, в сердцевине которых лишь вибрируют два пестика, касающихся друг друга…
Теперь мы отдыхаем.
Длинная пауза, чтобы отдышаться.
На этот раз я оторвалась от него. Я встала, испытывая потребность вытянуть руки, потянуться, вырасти.
Мне захотелось поправить волосы и посмотреть на своё новое лицо, я взяла ручное зеркало и засмеялась, увидев, что у нас обоих сонные глаза и вздрагивающие, блестящие, слегка припухшие губы.
Максим остался на диване, и его молчаливый призыв получает самый желанный для него ответ: мой взгляд покорной собаки, несколько сконфуженной и готовой принять всё: поводок так поводок, ошейник так ошейник, а главное – место у ног хозяина…
Он ушёл.
Мы поужинали вместе чем попало: Бландина подала котлеты с соусом и корнишоны… Я умирала от голода.
«Воистину, любовь вытесняет все желания, кроме…» – пошутил он, показав к тому же, что читал Верлена.
После ужина мы не кинулись снова друг другу в объятия, не стали любовниками, потому что он целомудренный, и экспромты мне не по душе… Но я радостно и безо всякого кокетства всё ему обещала:
– Нам ведь некуда спешить, правда, Макс?
– Как сказать, дорогая!