Ей восемнадцать лет.
Удача (?) безжалостно стиснула её в своих объятьях, и она, по-бойцовски упрямо склонив свою голову и вся подавшись вперёд, как бы локтями защищается от ударов грубой, обманной судьбы.
Она поёт, как поют белошвейки, как поют на улице, не подозревая даже, что можно петь по-другому.
Она безжалостно форсирует своё надсадное, хватающее за душу контральто, которое так подходит к её румяным щекам и надутым губкам девчонки из предместья.
Такую, какая она есть, в чересчур длинном платье, купленном в первой попавшейся лавочке, с каштановыми волосами, которые она даже не завивает, с опущенным плечом, будто от тяжести бельевой корзинки, с пушком на верхней губе, белом от грубой пудры, публика её обожает.
Наша директриса обещала ей с будущего сезона крупный шрифт в афише, как второй «звезде» программы, а может, даже и надбавку.
На сцене Жаден так и сияет, там ей море по колено.
Каждый вечер она узнаёт кого-нибудь из зрителей на галёрке, своих товарищей по детским развлечениям, и, ничтоже сумняшеся, прерывает вдруг свою душещипательную песенку, чтобы весело подмигнуть им, прыснуть от смеха, как школьница, а то и звонко шлёпнуть себя по ляжке… Вот её-то и нет сегодня в программе.
Через полчаса они поднимут в зале невообразимый шум и начнут орать
«Жаден!
Жаден!», стучать деревянными подмётками своих башмаков и звенеть кофейными ложечками в чашках.
Того, что Жаден не явится на спектакль, можно было ожидать.
Тут же за кулисами пополз слух, что она вовсе не больна. И наш помреж ворчит:
– Да, грипп у неё, как бы не так!..
В койку она упала, вот что!
Там её живо вылечат.
Если бы она по-настоящему заболела, то предупредила бы…
Жаден как будто нашла себе обожателя, причём не из этого района.
Жить-то надо… Впрочем, она и так жила то с одним, то с другим – короче, со всеми… Увижу ли я когда-нибудь снова её тоненькую фигурку, всю подавшуюся вперёд, с наклонённой по-бойцовски головой, в надвинутой до бровей пилотке – «последний крик моды», – которую она сама себе спроворила?
Ещё вчера вечером она, приоткрыв дверь, просунула в щель кое-как напудренную мордашку, чтобы похвалиться своим последним произведением – меховой шапочкой из кролика «под песца», чересчур узкой, плотно прижимающей к голове её маленькие розовые ушки.
– Прямо вылитый Аттила! – сказал Браг очень серьёзным тоном.
Длинный коридор, в который входят все двери крошечных гримуборных, гудит, как потревоженный улей.
Оказывается, все предчувствовали этот побег и теперь посмеиваются, все, кроме меня… Бути, комик-куплетист, прогуливается перед моей дверью в гриме гориллы, со стаканом молока в руке и витийствует:
– Яснее ясного!
Я-то думал, она проторчит здесь ещё дней пять-шесть, ну максимум месяц!
Представляю себе рожу нашей хозяйки… Но даже после этого горького опыта она и не подумает прибавить артистам, которые тянут на своих плечах всю программу.
Запомните, что я вам скажу: Жаден вернётся. Эта эскапада – не более чем экскурсия.
У неё свой стиль жизни, её содержателя надолго не хватит, уж поверьте…
Я отворяю дверь, чтобы поговорить с Бути, не прекращая мазать руки белилами.
– Она вам ничего не рассказывала, Бути?
Он пожимает плечами, повернув ко мне лицо в маске рыжей гориллы с обведёнными белым глазами:
– С чего бы!
Я ведь ей не мать…
Он маленькими глотками потягивает молоко, голубоватое, как раствор крахмала.
Бедный милый Бути со своим хроническим энтеритом и неизменной бутылкой молока!
Без красно-белого грима его умное, с мягкими чертами лицо выглядит каким-то болезненно-трогательным. У него красивые нежные глаза и отзывчивое сердце бездомной собаки, готовое обожать всякого, кто его приласкает.
Его болезнь и тяжёлая профессия день ото дня убивают его, питается он только молоком и макаронами без соуса и при этом находит в себе силы петь и плясать негритянские танцы в течение двадцати минут.
По окончании номера он всякий раз, вконец измученный, буквально падает за кулисами, не в состоянии спуститься вниз в свою гримуборную… Его хилое тело, словно труп, распростёртое на полу, часто преграждает мне путь на выход, и я совершаю над собой усилие, чтобы не наклониться над ним, не приподнять его, не позвать на помощь.
Его товарищи и старый машинист сцены, стоя неподалёку, лишь покачивают головами и говорят со значением:
«Бути – из тех артистов, кто выкладывается до конца». – Скорей, скорей, поезд отходит!
Они там, в зале, не так уж бесятся из-за отсутствия Жаден.
Нам повезло!
Браг подталкивает меня вверх по железной лестнице. От пропылённой жары и резкого цвета прожекторов у меня начинает кружиться голова. Утро пронеслось словно беспокойный сон, я оглянуться не успела, как пролетела половина дня, остался только нервический озноб и какое-то томление в желудке, которое бывает, когда тебя вдруг резко будят посреди ночи.
Через час уже время обедать, а потом придётся брать такси, и всё начинать сначала… И так я буду жить ещё целый месяц!
Нынешний спектакль пользуется, можно сказать, успехом, и его надо сохранить до обновления программы.
– Нам здесь хорошо, – говорит Браг. – Сорок дней можно ни о чём не думать!
И он довольно потирает руки.
Ни о чём не думать… Если бы я могла, как он.
А у меня и эти сорок дней, и весь год, и вся жизнь – чтобы думать… Сколько ещё лет мне суждено таскаться со своим «дарованием», которое все в один голос вежливо именуют «интересным», из мюзик-холла в театр, а из театра в казино.
Кроме того, у меня отмечают «выразительную мимику», «чёткую дикцию» и «безупречную пластику».