А Браг?
Ой, ну и видик же был у него на нашей последней репетиции!
Когда я вышла из автомобиля Макса, он встретил меня своей самой горькой улыбкой Пьеро, но промолчал.
Он даже вёл себя с несвойственной ему и мною не заслуженной любезностью, потому что в то утро мысли мои были заняты другим, я всё время ошибалась и смущёно просила прощения.
Наконец его всё-таки прорвало:
– Убирайся!
Возвращайся туда, откуда пришла.
Натешься с ним вволю и не появляйся мне на глаза, пока всё это тебе не осто..!
Чем больше я хохотала, тем больше он ярился, похожий на маленького азиатского дьявола:
– Смейся, смейся!
Лучше поглядела бы на свою рожу!
– Мою ро..!
– На ней же всё написано вот такими буквами!
И не смотри на меня глазами Мессалины!..
Вы только полюбуйтесь! – обращаясь к невидимым богам, вопил он. – В полдень она является с такими вот зыркалами!
А когда я требую, чтобы она выложилась в любовной сцене Дриады, она, будто назло, изображает из себя невинность.
– Это и в самом деле на мне видно? – спросила я Макса, когда он вёз меня домой.
В то же зеркало заднего вида над ветровым стеклом, в котором тогда отражалось моё разочарованное лицо, я вижу теперь свои чуть впалые щёки и лукавую улыбку любезной лисички.
Но словно отсвет какого-то бегущего пламени то и дело озаряет мои черты, как бы гримируя их, если можно так выразиться, под «измождённую юность».
Итак, я во всём признаюсь Марго: расскажу ей, что снова попала в плен, что счастлива, назову имя того, кого люблю… Мне это будет нелегко.
Марго не из тех, кто говорит:
«Я это тебе предсказывала!», но, думаю, я её огорчу и разочарую, хотя она и виду не подаст.
«Вот уж точно – семь шкур содрали, а ты снова в живодёрку бежишь».
Ну конечно, бегу, да ещё с какой охотой!..
Я застаю Марго в её большой комнате-мастерской, где она и спит, и ест, и выращивает своих собак брабантской породы. Она, как всегда, верна себе во всём.
Высокая, прямая, в неизменной вышитой московской косоворотке и длинном чёрном жакете, с коротко подстриженными жёсткими седыми волосами, обрамляющими её пергаментно-бледное лицо монахини, она склонилась над корзинкой, где копошится маленький жёлтый недоносок – крошечная собачка в фланелевой попонке, которая подымает к ней голову, – я вижу выпуклый, как у бонзы, лоб и красивые умоляющие глаза белочки… Вокруг меня тявкают и вертятся, как черти, ещё шесть наглых тварей, и только удар хлыста заставляет их разбежаться по своим плетёным конуркам.
– Как, Марго, ещё один брабансон?
Вот это настоящая страсть!
– Видит Бог, что нет, – говорит Марго и садится напротив меня, баюкая на коленях больную собаку. – Эту бедняжку я совсем не люблю.
– Вам её подарили?
– Нет, я её, конечно, купила.
Это послужит мне наукой, а теперь я буду обходить лавку этого старого негодяя Артмана, который торгует собаками.
Ты бы только видела эту сучку в витрине – съёжившаяся, мордочка больной крысы и позвонки, которые можно было перебирать, как чётки… Но главное – её взгляд… Никто теперь меня не трогает, разве что глаза собаки, которую продают… Вот я её и купила.
Она полуживая – у неё тяжелейший энтерит. В лавке этого нельзя заметить: им, как допинг, дают какодилат… Я тебя давно не видела, дитя моё, скажи, ты работаешь?
– Да, Марго, я репетирую…
– Это видно, ты устала.
Привычным движением она берёт меня за подбородок, чтобы запрокинуть и приблизить к себе моё лицо.
Я с тревогой закрываю глаза.
– Да, ты устала, – говорит она серьёзным тоном, – ты постарела.
– Постарела!
Ой! Марго!..
Этим криком отчаяния и слезами, хлынувшими из глаз, я выдаю свой секрет.
Я припадаю к груди моей суровой подруги, которая гладит меня по плечу, приговаривая:
«Бедняжка, бедняжка!», точно так, как она только что успокаивала больную собачку.
– Ну, хватит, бедняжка, успокойся… На, это раствор борной кислоты, промой глаза.
Я его только что развела для Миретты.
Нет, не платком, возьми кусок ваты… Ну вот и хорошо… Тебе, видно, сейчас очень нужна твоя красота, бедняжка?
– Да, да!..
Ой, Марго…
– «Ой, Марго!»