– Долговязый Мужлан, а почему вы не работаете краснодеревщиком?
Только не отвечайте, что у вас есть возможность жить и без этого. Я знаю.
Но вот как я должна, по-вашему, зарабатывать себе на хлеб?
Шить, печатать на пишущей машинке или выходить на панель?
Мюзик-холл – это профессия тех, у кого нет профессии.
– Но…
Я слышу по его голосу, что сейчас он скажет нечто серьёзное и малоприятное.
Я поднимаю голову, которая покоилась у него на плече… и внимательно разглядываю его лицо: прямой, грубоватый нос, грозные брови, нависшие над нежными глазами, жёсткие усы, прикрывающие сочные губы…
– Но, дорогая, вам не нужен больше мюзик-холл, раз есть я, и…
– Тс-с-с!
Взволнованная, почти испуганная, я заставляю его замолчать.
Да, есть он, готовый на любую щедрость.
Но меня это не касается, и я не желаю, чтобы меня это касалось.
Из того факта, что мой друг богат, я не могу сделать никакого вывода относительно себя.
Я не в состоянии определить для него то место в моём будущем, на которое он претендует.
Наверное, со временем это придёт.
Я привыкну.
Я с великой охотой готова соединить наши губы и заранее чувствовать, что я ему принадлежу, но я не в силах соединить наши жизни!
Объяви он мне:
«Я женюсь», мне кажется, я бы вежливо ему ответила:
«Примите мои поздравления», а про себя подумала: что мне до этого?
А ведь мне не понравилось, когда он две недели назад с увлечением разглядывал малютку Жаден…
Сентиментальные бредни, жеманство, лукавое мудрствование, психологические монологи.
Бог ты мой, до чего же я смешна!
Разве не было бы по сути честнее и достойнее для влюблённой женщины ответить ему:
«Ну конечно, есть ты, и раз мы любим друг друга, я всё возьму у тебя.
Это так просто!
Если я тебя действительно люблю, ты всё должен мне дать, и нечист „тот хлеб, который я получаю не из твоих рук“».
То, что я сейчас думаю, это правильно.
И мне надо было бы сказать это вслух вместо того, чтобы молчать и нежно тереться щекой о бритую щёку моего друга, бархатистую, как хорошая пемза.
Мой старый Амон вот уже столько дней упорно отсиживается дома, ссылаясь то на ревматизм, то на грипп, то на срочную работу, так что мне пришлось просто потребовать, чтобы он безотлагательно явился ко мне.
Больше он тянуть не стал, и выражение его лица, одновременно скромное и непринуждённое, как у доброго родственника, пришедшего с визитом к молодожёнам, лишь удваивает радость, которую я испытываю от того, что вновь его вижу.
И вот мы, исполненные сердечного тепла друг к другу, сидим вдвоём, как прежде.
– Как прежде, Амон!
Однако какая перемена!
– Слава Богу, дитя моё.
Вы будете наконец счастливы, да?
– Счастлива?
Я гляжу на него с искренним удивлением.
– Нет, счастливой я не буду.
Об этом я даже и не думаю.
С чего это мне быть счастливой?
Амон щёлкает языком: это его способ меня ругать.
Он считает, что у меня приступ неврастении.
– Что вы, Рене, что вы… Значит, всё не так хорошо, как я думал?
– Нет, Амон, всё хорошо!
Даже слишком хорошо!
Боюсь, мы начинаем просто обожать друг друга.
– Так что же?
– Вы считаете, что от этого я должна чувствовать себя счастливой?