Амон не может сдержать улыбки, а я предаюсь меланхолии:
– На какую ужасную муку вы меня вновь обрекли, Амон?
Потому что во всём виноваты вы, признайтесь, вы… Правда, эту муку, – добавила я, понизив голос, – я не променяю ни на какую радость.
– Ох! – с облегчением вздыхает Амон. – Вы теперь хоть освободились от вашего прошлого, которое всё ещё точило вас.
Я, право, не мог уже больше видеть вас такой мрачной, недоверчивой… Вы всё время вспоминали Таиланди, боялись его!
Простите меня, Рене, но я был способен Бог знает на что, только бы у вас появилась новая любовь.
– В самом деле!
Вы думаете, что «новая любовь», как вы говорите, разрушает память о той, первой, или, наоборот, оживляет её?
Растерянный от жестокости этого вопроса, Амон не знает, что сказать.
Он так неуклюже коснулся моего больного места… Но в конце концов он мужчина, откуда ему это знать?
Он, наверно, любил много раз: он забыл… Я вижу, что он подавлен, и это меня трогает.
– Нет, мой друг, я не счастлива.
Я… это то ли больше, то ли меньше, чем счастье.
Вот только… я совершенно не понимаю, куда иду.
Мне необходимо сказать вам это перед тем, как стать по-настоящему любовницей Максима.
– Или его женой?
– Его женой?
– А почему бы и нет?
Мой торопливый ответ опередил движение мысли – так зверь отскакивает от капкана прежде, чем успевает его увидеть.
– Впрочем, это не имеет значения, тут нет никакой разницы.
– Вы думаете, тут нет никакой разницы?
Для вас, быть может, как и для многих мужчин.
Но не для меня!
Помните ли вы, Амон, чем был для меня брак?..
Нет, речь не идёт об его изменах, вы ошибаетесь!
Речь идёт о супружеском быте, о постоянном прислужничестве, которое делает из многих жён своего рода просто нянек для взрослых… Быть замужем – это… как бы сказать?..
Это дрожать, что котлета для мсье не прожарена, что минеральная вода недостаточно охлаждена, что сорочка плохо выглажена, а пристежной воротничок не накрахмален как надо, что вода в ванне слишком горячая, – одним словом, это значит взять на себя утомительную роль посредника-буфера между мсье и его дурным настроением, его скупостью, его обжорством, его ленью…
– Вы почему-то упускаете постель, – перебивает меня Амон.
– Чёрта с два, ничего я не упускаю!..
Короче, роль медианы между мсье и всем человечеством.
Вам это не дано знать, Амон, ведь вы так недолго были женаты!
Брак – это… Это:
«Завяжи мне галстук!..
Выгони горничную!..
Обрежь мне ногти на ногах!..
Встань и завари ромашку!..
Приготовь мне клистир!..»
Это:
«Подай мне новый костюм и уложи вещи в чемодан – я еду к ней…» Интендантша, сиделка, нянька – хватит, хватит, хватит!
В конце этого монолога я начинаю смеяться над самой собой и над вытянувшейся, опечаленной физиономией моего старого друга…
– Бог ты мой, Рене, до чего же вы меня огорчаете вашей привычкой всё обобщать.
«В этой стране все служанки – рыжие!»
Не всегда выходят замуж за Таиланди.
И я вам клянусь, что лично я никогда бы не стал просить у жены те мелкие услуги, о которых… Напротив!
Я хлопаю в ладоши.
– Здорово, теперь я всё узнаю!
«Напротив!»
Я уверена, никто лучше вас не умел застёгивать пуговички на женских башмачках или крючки на юбке… Увы, не всем дано выйти замуж за Амона!..
Помолчав, я продолжаю уже с настоящей усталостью в голосе:
– Позвольте мне обобщить, как вы говорите, хотя у меня за спиной один-единственный опыт, правда, я от него до сих пор никак не оправлюсь.