Вы обещали мне утешать Фосетту, она Ваша, как и моя, но будьте с ней осторожны, она не простит Вам, если в моё отсутствие Вы уделите ей чрезмерное внимание.
Её собачий такт требует большой строгости в проявлении чувств, и она оскорбляется, если в моё отсутствие кто-то третий, даже ласковый, замечает её горе и пытается её развлечь.
Прощайте, прощайте!
Я Вас целую и люблю.
Какой здесь в сумерки наступает холод, если бы Вы только знали!..
Небо зелёное и чистое, как в январе, когда ударяет сильный мороз.
Пишите мне, любите меня и согрейте Вашу Рене».
10 апреля
«Моё последнее письмо, должно быть, Вас огорчило.
Я не довольна ни собой, ни Вами.
Ваш красивый почерк – твёрдый, размашистый и вместе с тем тонкий, с элегантными завитками, как растеньице, которое у нас называют „цветущим вьюнком“. Таким почерком нетрудно исписать четыре страницы, а то и восемь разными „я тебя обожаю“, любовными проклятиями и жгучими сожалениями, и всё это прочитывается одним махом, за двадцать секунд!
При этом я уверена, что Вы чистосердечно считаете, что отправили мне длинное письмо.
К тому же Вы говорите в нём только обо мне!..
Мой дорогой, я только что проехала, правда, не остановившись, мою родину, край моего детства.
Мне показалось, что добрая ласка коснулась моего сердца… Когда-нибудь, обещай мне, мы сюда приедем вместе.
Нет, нет, что я пишу?
Мы ни за что сюда не приедем!
Ваши могучие арденнские леса унизили бы в Вашем воспоминании мои дубовые рощицы, заросли ежевики и боярышника, и Вы увидите, как я. что над ними, так же как и над бурными ручьями и синими холмами, украшенными высокими чертополохами, дрожит в воздухе еле видимая радуга, которая нимбом обрамляет всё в моём крае!..
Ничего там не изменилось.
Несколько новых крыш, выкрашенных в ярко-красный цвет, вот и всё.
Да, ничего там не изменилось, ничего, кроме меня.
Ах, мой дорогой, какая я уже старая!
Сможете ли вы полюбить такую старую молодую женщину?
Здесь я краснею за себя.
Почему Вы не знали высокую девочку с царственными косами, молчаливо бродившую тут, словно лесная нимфа?
Такой я была, и всё это я отдала другому, другому, а не Вам!
Простите меня за этот крик, крик моей тревоги, который я сдерживаю с тех пор, как люблю Вас.
И что только Вы любите во мне теперь, когда уже поздно, когда ничего не осталось, разве лишь то, что меня искусственно украшает, что Вас обманывает – завитые локоны, пышные, как листва, удлинённые синим карандашом глаза, таинственно мерцающие из-за наложенных теней, фальшивая матовость кожи, достигнутая с помощью пудры?
Что бы Вы сказали, если бы я вдруг предстала перед Вами, какой была? Узнали бы Вы меня в той девочке с тяжёлой копной прямых волос, со светлыми ресницами, не знающими чёрной туши, с короткими бровями, которые легко хмурились, с такими глазами, с какими меня родила мать – серыми, узкими, с горизонтальным разрезом, глядевшими на мир быстрым и жёстким взглядом, как мой отец?
Не бойтесь, мой дорогой друг!
Я вернусь к Вам примерно такой, какой уехала, может быть, чуть-чуть более усталой, чуть-чуть более нежной… Моя родина, всякий раз, когда я проезжаю через неё, опьяняет меня печалью, которая, однако, проходит. Не потому ли я не решаюсь там останавливаться?
А может, она мне кажется такой прекрасной именно потому, что я её потеряла…
Прощайте, дорогой, дорогой Макс.
Завтра мы очень рано уезжаем в Лион, иначе у нас не состоится оркестровая репетиция. За это я отвечаю, а Браг, который никогда не бывает усталым, занимается тем временем программками, афишами, продажей почтовых открыток с нашими фотографиями…
Ой, как я замёрзла вчера вечером в своём лёгком костюме, когда мы показывали «Превосходство».
Холод – мой враг, он не даёт мне ни жить, ни думать. Вы-то это хорошо знаете, потому что мои руки, съёжившиеся от холода, как листья, всегда отогреваются в ваших руках.
Мне тебя не хватает, дорогое моё тепло, как солнца.
Твоя Рене».
Наше турне идёт своим ходом.
Я ем.
Сплю. Хожу, играю в пантомимах и танцую.
Нет особого вдохновения, но и особых усилий делать тоже не приходится.
Единственная волнующая минута за весь день – это когда я спрашиваю у дежурной мюзик-холла, нет ли для меня писем.
Всё, что я получаю, я читаю с жадностью, прислонившись к грязной двери актёрского входа, стоя на зловонном сквозняке, где тянет подвалом и нашатырным спиртом… Следующий за этим час для меня самый тяжёлый, потому что читать больше нечего. Я уже разобрала число отправления, тщательно разглядев печать на марке, и не раз трясла конверт, словно надеясь, что из него выпадет цветок или картинка…
Меня не интересуют города, в которых мы играем.
Я их знаю, и у меня нет никакой охоты их подробнее узнавать.
Я всюду хожу с Брагом, который чувствует себя в этих знакомых «городках», как он говорит, – в Реймсе, Нанси, Бельфлоре, Безансоне – добродушным завоевателем.
– Видела?
Всё та же харчевня на углу набережной! Держу пари, что они меня узнают, когда мы с тобой пойдём вечером есть там сосиски в белом вине!
Он всей грудью вдыхает воздух, бегает по улицам с радостью истинного странника, разглядывает витрины лавочек, подымается на все колокольни соборов.