Я возвращаюсь одна, ночью, никою не предупредив.
Браг и Старый Троглодит, которых я на прощанье напоила, спят где-то в Булонь-сюр-Мер.
Мы провели не менее трёх четвертей часа, производя расчёты, болтая и обсуждая проект южноамериканских гастролей. Потом я добралась до этого вокзала в Тинтельри, такого пустынного в этот час, что он кажется заброшенным… Ради меня одной не стали зажигать электрические фонари на перроне… Надтреснувший колокол застенчиво позвякивает где-то в темноте – кажется, будто он висит на шее у замёрзшей собаки.
Ночь промозглая, безлунная.
Где-то возле меня раскинулся невидимый сад, и ветер колышит пахнущую сирень.
С моря до меня доносятся далёкие пароходные гудки…
Кому может прийти в голову, что я нахожусь здесь, на самом краю платформы, завернувшись в своё пальто?
Как я хорошо спряталась!
Я не темнее и не светлее, чем тень…
На рассвете я войду в свой дом бесшумно, как воровка, – меня не ждут так рано.
Я разбужу Фосетту и Бландину, а потом наступит самый тяжёлый момент.
Я специально представляю себе во всех подробностях сцену моего возвращения. Я нарочно терзаю себя, заставляя вспомнить двойной запах моих портьер – английского табака и жасмина, слишком сладкий. Я в мыслях беру в руки подушку, обтянутую креп-сатином, на которой я вижу два слабых пятна – следы двух слезинок, упавших из моих глаз в минуту очень большого счастья… Я с трудом заставляю себя не вскрикнуть:
«Ой!», как кричат раненые, когда неосторожно касаются их раны… Но всё это я вспоминаю нарочно, чтобы потом было не так больно.
Я издали прощаюсь со всем, что могло бы меня удержать дома и с тем, кто получит от меня только письмо.
Трусливая головная мудрость велит мне с ним больше не встречаться, между нами не должно быть «выяснения отношений»!
Такая сомнительная героиня, как я, сотканная не только из духа, но и из плоти, не в состоянии будет одолеть всех демонов… Пусть презирает меня, пусть попроклинает немного, тем лучше: бедняга, он от этого лишь быстрее вылечится!
Нет, нет, не надо проявлять слишком большую честность, не надо лишних фраз, ибо щадить его я могу только тем, что смолчу.
Какой-то мужчина сонным шагом переходит через пути, толкая перед собой тачку с чемоданами, и вдруг все вокзальные фонари вспыхивают.
Я встаю, окоченев, я и не заметила, что замёрзла… В конце перрона, в темноте, болтается фонарь, раскачиваемый невидимой рукой.
Дальний свисток отвечает глухим сиренам. Подходит поезд.
Уже…
«Прощай, мой дорогой, я уезжаю – сперва недалеко от Парижа, в деревню, а потом, наверно, в Америку с Брагом.
Я Вас больше не увижу, мой дорогой.
Читая эти строки, Вы не подумаете, что я веду жестокую игру, потому что позавчера сами написали мне: „Моя Рене, Вы меня больше не любите?“
Я уезжаю – это наименьшее зло, которое я могу вам причинить.
Я не злая, Макс, но я чувствую себя сильно изношенной, не способной вновь обрести привычку любить и очень боящейся, что придётся снова страдать.
Вы не предполагали, что я такая трусиха, мой дорогой?
Какое у меня маленькое сердце!
Однако прежде оно было достойно Вашего, которое с такой простотой отдаёт себя.
Но теперь… Что я дала бы Вам теперь, о, мой дорогой?
Лучшее, что я могла бы дать через несколько лет, было бы неудавшимся материнством, которое женщина без детей переносит на своего мужа.
Вы не можете этого принять.
И я тоже.
Жаль… Бывают дни – это у меня-то, которая с покорным ужасом относится к тому, что стареет, – когда я готова принять старость как награду…
Когда-нибудь Вы всё это поймёте.
Поймёте, что я не должна принадлежать Вам, да и вообще никому и что, несмотря на первый брак и вторую любовь, я осталась своего рода старой девой… старой девой наподобие тех, кто так влюблён и Любовь, что никакая любовь не кажется им достаточно прекрасной и они всем отказывают, не снисходя до объяснений. Такие отвергнут любой сердечный мезальянс, предпочитая просидеть всю жизнь у окна, склонившись над пяльцами с вышивкой, с глазу на глаз со своей неотвязной химерой Идеальной Любви… Я всё хотела, как они, и теперь наказана за свою плачевную ошибку.
Я не смею больше, мой дорогой, – вот и всё, больше не смею.
Не сердитесь, что я так долго скрывала от Вас свои усилия воскресить в себе энтузиазм чувств, любовный фанатизм, слепую надежду, весь этот животный эскорт любви.
Затмение, которое на меня нашло, было лишь взрывом чувственности.
Но, увы, паузы в этой сфере делают человека прозорливым.
Ты бы меня только бессмысленно разрушил, ты, чей взгляд, чьи губы, чьи долгие ласки и такое волнующее молчание излечили на краткий срок тоску, за которую ты не в ответе…
Прощайте, мой дорогой.
Ищите вдали от меня молодость, свежесть нетронутой красоты, веру в будущее и в Вас и. наконец, любовь – такую, какую Вы заслуживаете, такую, какую я прежде могла бы Вам дать.
А меня не ищите.
У меня только и достаёт сил, что бежать от Вас.
Если бы Вы чудом вошли сейчас, пока я Вам пишу… Но Вы не войдёте!
Прощайте, радость моя.
Вы единственный человек на всём свете, которого я называю «радость моя», и после Вас мне некому будет дать это имя.
В последний раз поцелуйте меня, как целовали, когда мне было холодно, крепко обняв, крепко, крепко…
Рене».