Когда я был маленьким, меня заставляли учить наизусть басни Лафонтена, и мораль каждой мне тщательно растолковывали.
Была среди них "Стрекоза и муравей", из которой юные умы почерпывают полезнейший вывод: в нашем несовершенном мире трудолюбие вознаграждается, а легкомыслие карается.
В этой превосходнейшей басне (прошу прощения за пересказ того, что известно всем, как несколько опрометчиво требует признать вежливость) муравей усердно трудится все лето, собирая запасы на зиму, а стрекоза сидит себе на листочке под солнышком и распевает песенки.
Наступает зима, муравей обеспечен всем необходимым, но у стрекозы кладовая пуста. Она отправляется к муравью и просит дать ей еды.
И получает от муравья ответ, ставший классическим:
"-Да работала ль ты в лето?
- Я без души лето целое все пела.
- Ты все пела?
Это дело: так поди же попляши!"
Думаю, дело было не в извращенности моего ума, а просто в детской непоследовательности - ведь нравственное чувство детству чуждо, - но я никак не мог принять такую мораль.
Все мои симпатии были на стороне стрекозы, и еще долго, увидев муравья, я старался наступить на него.
Таким категоричным образом (и как мне стало ясно много позже - чисто по-человечески) я пытался выразить неодобрение предусмотрительности и здравому смыслу.
Мне невольно вспомнилась эта басня, когда на днях я увидел в ресторане Джорджа Рэмси, который завтракал там в одиночестве.
Лицо его было неописуемо скорбным.
Он смотрел в никуда неподвижным взглядом.
Казалось, на его плечи легли все беды мира.
Мне стало жаль беднягу - уж конечно, милый братец снова его допек.
Я подошел к нему, протягивая руку.
--- Как поживаете? - сказал я.
- Не ликую, - ответил он.
--- Опять Том?
Он вздохнул.
--- Да, опять Том.
Наверное, в любой семье есть свой козлище.
Двадцать лет Том был для брата источником непреходящей горечи.
Жизнь он начал пристойно: занялся коммерцией, женился, родил двух детей.
Семья Рэмси была во всех отношениях почтенной, и были все основания полагать, что Том Рэмси проживет полезную и похвальную жизнь.
Но в один прекрасный день он ни с того ни с сего объявил, что работать не любит и не годится в отцы семейства.
Он хотел наслаждаться жизнью.
И не желал слушать никаких уговоров.
Он бросил жену и контору.
У него были кое-какие деньги, и он прожил два счастливых года в разных европейских столицах.
Время от времени до его родных доходили вести о нем, глубоко их шокировавшие.
Время он, бесспорно, проводил великолепно.
Они покачивали головами и спрашивали, что он будет делать, когда израсходует все свои деньги.
Скоро они это узнали. Он начал занимать.
Он был обаятелен и нещепетилен.
Я не встречал другого человека, которому было бы так трудно не дать в долг.
Он взимал постоянную дань со своих друзей, а друзей он заводил легко.
Но он всегда утверждал, что тратить деньги на самое необходимое невыносимо скучно. Приятно и весело тратить деньги на всякую роскошь.
Источником таких денег служил его брат Джордж.
Обаяния он на него не расходовал - Джордж был серьезен, и подобные эфемерности его не трогали.
Джордж был солиден.
Раза два он клевал на обещания Тома исправиться и снабжал его солидными суммами, чтобы тот мог начать жизнь заново.
На эти суммы Том приобрел автомобиль и кое-какие недурные драгоценности.
Когда же Джордж, поняв, что его брат никогда не остепенится, умыл руки, Том без малейших угрызений совести принялся его шантажировать.
Не так-то приятно респектабельному адвокату узнать, что его брат сбивает коктейли за стойкой бара его любимого ресторана или сидит за рулем такси у дверей его клуба.
Том утверждал, что стоять за стойкой бара и водить такси - занятия вполне солидные, однако, если Джордж может услужить ему двумя-тремя сотнями фунтов, он ради чести семьи от них, так и быть, откажется.
И Джордж платил.
Однажды Том чуть не угодил в тюрьму.