Из блиндажа автоматчики выскочили, и я нарочно сбавил ход, чтобы они видели, что майор едет.
Но они крик подняли, руками махают, мол, туда ехать нельзя, а я будто не понимаю, подкинул газку и пошел на все восемьдесят.
Пока они опомнились и начали бить из пулеметов по машине, а я уже на ничьей земле между воронками петляю не хуже зайца.
Тут немцы сзади бьют, а тут свои очертели, из автоматов мне навстречу строчат.
В четырех местах ветровое стекло пробили, радиатор пропороли пулями… Но вот уже лесок над озером, наши бегут к машине, а я вскочил в этот лесок, дверцу открыл, упал на землю и целую ее, и дышать мне нечем…
Молодой парнишка, на гимнастерке у него защитные погоны, каких я еще в глаза не видал, первым подбегает ко мне, зубы скалит:
«Ага, чертов фриц, заблудился?»
Рванул я с себя немецкий мундир, пилотку под ноги кинул и говорю ему:
«Милый ты мой губошлеп!
Сынок дорогой!
Какой же я тебе фриц, когда я природный воронежец?
В плену я был, понятно?
А сейчас отвяжите этого борова, какой в машине сидит, возьмите его портфель и ведите меня к вашему командиру».
Сдал я им пистолет и пошел из рук в руки, а к вечеру очутился уже у полковника — командира дивизии.
К этому времени меня и накормили, и в банк сводили, и допросили, и обмундирование выдали, так что явился я в блиндаж к полковнику, как и полагается, душой и телом чистый, и в полной форме.
Полковник встал из-за стола, пошел мне навстречу. При всех офицерах обнял и говорит:
«Спасибо тебе, солдат, за дорогой гостинец, какой привез от немцев.
Твой майор с его портфелем нам дороже двадцати „языков“.
Буду ходатайствовать перед командованием о представлении тебя к правительственной награде».
А я от этих слов его, от ласки, сильно волнуюсь, губы дрожат, не повинуются, только и мог из себя выдавить:
«Прошу, товарищ полковник, зачислить меня в стрелковую часть».
Но полковник засмеялся, похлопал меня по плечу:
«Какой из тебя вояка, если ты на ногах еле держишься?
Сегодня же отправлю тебя в госпиталь.
Подлечат тебя там, подкормят, после этого домой к семье на месяц в отпуск съездишь, а когда вернешься к нам, посмотрим, куда тебя определить».
И полковник, и все офицеры, какие у него в блиндаже были, душевно попрощались со мной за руку, и я вышел окончательно разволнованный, потому что за два года отвык от человеческого обращения.
И заметь, браток, что еще долго я, как только с начальством приходилось говорить, по привычке невольно голову в плечи втягивал, вроде боялся, что ли, как бы меня не ударили.
Вот как образовали нас в фашистских лагерях…
Из госпиталя сразу же написал Ирине письмо.
Описал все коротко, как был в плену, как бежал вместе с немецким майором.
И, скажи на милость, откуда эта детская похвальба у меня взялась?
Не утерпел-таки, сообщил, что полковник обещал меня! к награде представить…
Две недели спал и ел.
Кормили помалу, но часто, иначе, если бы давали еды вволю, я бы мог загнуться, так доктор сказал. Набрался силенок вполне.
А через две недели куска в рот взять не мог.
Ответа из дома нет, и я, признаться, затосковал.
Еда и на ум не идет, сон от меня бежит, всякие дурные мыслишки в голову лезут… На третьей неделе получаю письмо из Воронежа.
Но пишет не Ирина, а сосед мой, столяр Иван Тимофеевич.
Не дай бог никому таких писем получать!..
Сообщает он, что еще в июне сорок второго года немцы бомбили авиазавод и одна тяжелая бомба попала прямо в мою хатенку.
Ирина и дочери как раз были дома… Ну, пишет, что не нашли от них и следа, а на месте хатенки — глубокая яма… Не дочитал я в этот раз письмо до конца.
В глазах потемнело, сердце сжалось в комок и никак не разжимается.
Прилег я на койку, немного отлежался, дочитал.
Пишет сосед, что Анатолий во время бомбежки был в городе.
Вечером вернулся в поселок, посмотрел на яму и в ночь опять ушел в город.
Перед уходом сказал соседу, что будет проситься добровольцем на фронт. Вот и все.
Когда сердце разлезлось и в ушах зашумела кровь, я вспомнил, как тяжело расставалась со мною моя Ирина на вокзале.
Значит, еще тогда подсказало ей бабье сердце, что больше не увидимся мы с ней на этом свете.
А я ее тогда оттолкнул… Была семья, свой дом, все это лепилось годами, и все рухнуло в единый миг, остался я один.
Думаю: «Да уж не приснилась ли мне моя нескладная жизнь?»